Дедушка, смотри! Аленка прижалась носом к стеклу. Собачка!
За калиткой металась дворовая псина. Черная, грязная, с торчащими ребрами.
Опять эта дворняга, проворчал Петр Семёнович, натягивая валенки. Уже третий день здесь ошивается. Проваливай отсюда!
Он замахнулся палкой. Собака отпрыгнула, но не убежала. Села метрах в пяти и смотрела. Просто смотрела.
Дедушка, не гони её! Аленка вцепилась в его рукав. Ей, наверное, кушать нечего и замерзла она!
У меня своих забот хватает! отмахнулся старик. Еще блох принесет, заразу какую. Пошла вон!
Собака поджала хвост и отошла. Но как только Петр Семёнович скрылся за дверью, она вернулась
Аленка жила у деда уже полгода, с тех пор как родители погибли в аварии. Петр Семёнович забрал внучку к себе, хоть с детьми и не умел ладить. Привык к тишине, к своему укладу.
А тут девчонка, которая по ночам тихо плачет и всё спрашивает: «Деда, а когда папа с мамой придут?»
Как объяснить, что никогда? Старик только вздыхал и отворачивался. Им обоим было трудно и ему, и ей. Но другого выхода не было.
После обеда, пока дед дремал у телевизора, Аленка тихонечко вышла во двор. В руках миска с остатками супа.
Иди сюда, Муха, шептала девочка. Я тебя так назвала. Хорошее имя, правда?
Собака осторожно подползла. Вылезала миску дочиста, потом улеглась и положила морду на лапы. И смотрела так с благодарностью, преданно.
Ты хорошая, гладила ее Аленка. Очень хорошая.
С того дня Муха не отходила от дома. Сторожила у калитки, провожала Аленку до школы, встречала её. А когда Петр Семёнович выходил во двор, на всю округу гремело:
Снова ты тут! Ну сколько можно?
Но Муха уже знала: этот человек ворчит, но не злой.
Сосед Аркадий Николаевич, ковыряясь у забора, смотрел на всё это и однажды сказал:
Зря ты, Петя, её гоняешь.
С какой стати! Мне собака как кость в горле!
А может, задумчиво проговорил Аркадий, не зря тебе она досталась?
Петр Семёнович только фыркнул
Прошла неделя. Муха всё так же жила у калитки, несмотря на любой мороз.
Аленка продолжала тайком носить ей еду, а Петр Семёнович делал вид, будто ничего не видит.
Дедушка, а можно Муху в сени пустить? ныла Аленка за ужином. Там теплее.
Ни в коем случае! ударил кулаком по столу старик. В доме животным не место!
Но она же
Никаких “но”! Хватит мне тут капризничать!
Аленка надул губы и замолчала. А ночью Петр Семёнович долго не мог уснуть. Утром выглянул в окно.
Муха свернулась клубком прямо на снегу. «Не долго ей осталось», подумал Петр Семёнович. И почему-то стало противно на душе.
В субботу Аленка побежала на пруд кататься на коньках. Муха, как всегда, плелась следом. Девочка смеялась, крутилась на льду, а собака сторожила на берегу.
Смотри, как я умею! крикнула Аленка и помчалась к середине пруда.
Лед зазвенел тонко. Потом хруст. И Аленка ушла под лед.
Вода была черная, ледяная. Девочку потянуло вниз, она хваталась, визжала, но крики тонули в плеске.
Муха секунду постояла. Потом бросилась к дому.
Петр Семёнович колол дрова. Слышу лай. Дикий, истеричный. Оборачиваюсь собака мечется по двору, подбегает ко мне, хватает за штанину, тянет к калитке.
Ты что, дурная? не понимал старик.
А Муха выла, металась, снова хватала за одежду. В глаза тревога такая И тут до Петра Семёновича дошло.
Аленка! крикнул он, и побежал за собакой.
Муха летела вперед, оборачивалась идет ли человек за ней? И опять вперед, к пруду.
Петр Семёнович увидел темное пятно. Услышал слабое булькание.
Держись! закричал он, хватая длинную палку. Держись, внучка!
Он пополз по хрупкому льду; тот трещал, гнулся, но выдержал. Схватил Аленку за куртку и потащил к берегу. А Муха крутилась рядом лаяла, подбадривала.
Когда её вытащили, она была синяя. Петр Семёнович растирал её снегом, дул в лицо, бормотал молитвы.
Дедушка, прошептала, наконец, Аленка. Муха где Муха?
Собака сидела рядом. Тоже дрожала то ли от холода, то ли от страха.
Здесь она, прохрипел Петр Семёнович. Рядом.
После этого дня что-то в доме поменялось. Петр Семёнович больше не кричал на собаку. Но и в дом всё же не пускал.
Дедушка, ну почему? приставала Аленка. Она же меня спасла!
Спасла не спорю. Но места для неё тут нет.
Почему?
Потому что у меня в доме так заведено! сердился старик.
Он злился на самого себя. За что? Не понимал. Всё по правилам ведь, а на душе скребут кошки.
Аркадий Николаевич заглядывал попить чайку, посидеть на кухне.
Слыхал про вчерашнее? осторожно начинал сосед.
Слыхал, ворчал Петр Семёнович.
Хорошая собака. Умная.
Бывает.
Такие бывают редко. Беречь надо.
Петр Семёнович дернул плечом:
Бережём. Не гоняем ведь.
Уже не гоняешь. А в мороз где она ночует?
На улице. Она же собака!
Аркадий покачал головой:
Чудной ты, Петр. Жизнь внучке спасла, а ты Это, знаешь, неблагодарность.
Ничего я ей не должен! вспыхнул Петр Семёнович. Кормим ладно, не бьем и хватит!
Может, и так. Только, по-человечески как?
По-человечески это людей любить, а не всех подряд!
Аркадий промолчал. Увидел спорить бесполезно. Только посмотрел с упреком.
Февраль выдался по-настоящему лютым. Вьюги одна за другой, прямо будто зима решила показать характер.
Петр Семёнович едва успевал расчищать дорожки: к утру опять сугробы по пояс.
А Муха всё там, у калитки. Худая, еле на ногах стоит. Шерсть свалялась, глаза потускнели. Но не уходит сторожит.
Дедушка, тормошила его Аленка, посмотри на неё. Она же замерзшая совсем.
Сама выбрала тут сидеть, отмахивался старик. Никто не держит.
Но она же
Хватит! ударил по столу старик. Постоянно ты о ней! Надоела со своей собакой!
Аленка обиделась и замолчала. А вечером, когда дед читал газету, тихо сказала:
Сегодня Мухи не видно.
И что? не отрываясь, буркнул Петр Семёнович.
Весь день не видно. Может, заболела?
Может, ушла наконец. Дорога ей вон куда.
Дедушка! Как ты можешь так говорить?
А как надо? он опустил газету и посмотрел строго. Она чужая! Мы ей ничего не должны!
Должны, прошептала Аленка. Она меня спасла. А мы даже уголка тёплого не выделили.
Места нет! грохнул по столу Петр Семёнович. Дом не зоопарк!
Аленка заплакала и убежала в комнату. А дед остался один за столом. Газета уже не читалась.
Ночью разыгралась такая метель, что дом буквально трясся. Ветер выл, окна дрожали, снег хлопал по стеклам. Петр Семёнович ворочался в постели и не спал.
«Пёсова погода», злым шепотом думал он. А сам себе: «Да какое мне дело? Не моё!» Но дело было. И он знал это.
К утру ветер утих. Дед встал, заварил чай, глянул в окно. Двор завалило по самые рамы. Дорожек не видно, скамейка в снегу. А около калитки
У калитки что-то чернело в сугробе. “Мусор какой-то занесло,” мелькнула мысль. Но сердце екнуло.
Он накинул куртку, сунул ноги в валенки, вышел. Снег был мягкий, проваливался по колено. Добрался до калитки, замер.
В сугробе лежала Муха. Неподвижно. Снег припорошил почти с головой торчали только уши и кончик хвоста.
«Всё», подумал Петр Семёнович. И что-то в груди защемило.
Он нагнулся, струсил снег. Собака едва дышала, еле живая.
Эх ты, прошептал старик. Дурная. Почему не ушла?
Муха дрогнула, услышав голос. Пыталась поднять голову, но уж не было сил.
Петр Семёнович постоял. «Чёрт с ним», решил он и осторожно взял её на руки.
Легкая одна шкура да кости. Но теплая. Живая.
Держись, бормотал он, пробираясь к дому, держись, дурёха.
Он затащил Муху в сени, потом на кухню. Положил на старое одеяло у печки.
Дедушка? на пороге появилась Аленка, в пижаме. Что случилось?
Да вот замялся дед. Замёрзла она там. Пусть отогреется.
Аленка упала рядом:
Она жива? Дедушка, она жива?
Жива, жива. Налей молока потеплее.
Сейчас! и девочка кинулась к плите.
Петр Семёнович сидел рядом на корточках, гладил пса по голове и думал: «Что ж я за человек такой? До полусмерти довёл, а она всё равно остаётся, верит»
Муха приоткрыла глаза, посмотрела благодарно. Петр Семёнович ощутил, что перехватило дыхание.
Молоко готово! Аленка поставила миску возле собаки.
Муха с трудом подняла голову, облизнула край. Потом ещё. Дед с внучкой сидели и смотрели, как она пьёт, и радовались как небольшому чуду.
К обеду Муха уже сидела. К вечеру шаталась по кухне на дрожащих лапах. А Петр Семёнович всё ворчал:
Это всё временно! Как поправится на улицу!
Аленка только улыбалась. Она знала дед уже не выгонит.
Утром Петр Семёнович проснулся. Муха лежала у печки и внимательно следила за ним.
Ну что, ожила? пробормотал старик, натягивая штаны. Вот и славно.
Собака махнула хвостом. Осторожно, будто проверяла: не прогонят ли снова.
После завтрака Петр Семёнович вышел во двор. Оглядел старую конуру у сарая. Никто тут давно не жил, лет десять, наверное.
Аленка! крикнул он. Иди-ка сюда!
Девочка выскочила, за ней Муха. Теперь собака держалась у Аленки, но на деда уже смотрела без боязни.
Смотри, кивнул он на будку. Крыша прохудилась, стены гнилые. Думаю, починить надо.
А зачем, дедушка? не поняла Аленка.
Как зачем? Место пустое простаивает. Не порядок это.
Он принес из сарая доски, молоток, гвозди. Принялся чинить крышу, ворчал то гвоздь кривой, то доска не подходит.
Муха устроилась рядом, наблюдала внимательно. Поняла, для кого старается дед.
К обеду будка стояла как новая. Дед постелил внутрь старое одеяло, поставил миски.
Вот теперь, вытер он лоб, всё готово.
Это для Мухи, дедушка? тихо спросила Аленка.
А для кого же ещё? пробурчал он. В доме ей не место, но и на улице жить надо по-людски ну, по-собачьи.
Аленка кинулась его обнимать:
Спасибо, дедушка! Спасибо!
Ладно, ладно, махнул он рукой. И учти: это временно! Пока не найдём ей хозяев.
Хотя знал, что искать никого не будет, да и не нужна Муха больше никому.
Неподалёку появился Аркадий. Посмотрел на обновлённую будку, на собаку, на радостное лицо Аленки и лукаво улыбнулся:
Ну что, Петя, говорил же я не зря тебе послана.
Ладно, Аркашка, молчи со своим Богом, проворчал Петр Семёнович. Жалко стало просто. Большое дело.
Ну ты и добряк, Петя. Сердце у тебя хорошее только спрятал его подальше.
Старик хотел было возразить, но махнул рукой. Смотрел на Муху как та нюхает новое жилище, как Аленка гладит её по голове. И понял теперь они семья. Да, странная, неполная, но семья.
Ну что, Муха, тихо сказал он. Это теперь и твой дом.
Собака долго смотрела ему в глаза. Потом улеглась у будки чтобы видеть дверь в дом, где живут её люди.
