Дедушка, смотри! Варя прильнула носом к окну. Собачка!
За калиткой суетилась дворняжка. Черная, грязная, худющая, что рёбра торчат.
Опять эта шавка, проворчал Николай Петрович, напяливая валенки. Третий день вокруг крутится. Пшёл отсюда!
Он пригрозил собаке палкой. Та отпрыгнула, но не убежала села метрах в пяти и смотрела прямо в глаза. Просто смотрела.
Дедушка, не гони её! Варя вцепилась в его рукав. Она, наверное, голодная и совсем замёрзла.
У меня своих забот по горло, отвернулся старик. Ещё и блох принесёт, заразу всякую. Убирайся!
Дворняжка поджала хвост и отошла прочь. Но стоило Николаю Петровичу зайти домой незваная гостья возвращалась
Варя жила с дедом уже полгода после того, как её родители разбились в аварии. Николай Петрович забрал внучку, хоть никогда с детьми особо не ладил. Привык к тишине, своим порядкам.
А тут девочка, которая по ночам плачет в подушку и всё спрашивает: «Дедушка, а когда мама с папой приедут?»
Как сказать, что уже никогда Старик только вздыхал да отворачивался. Обоим было трудно и ему, и ей. Но выбирать не приходилось.
После обеда, когда дед дремал перед телевизором, Варя тихонько выскользнула во двор. В руках миска с остатками супа.
Иди сюда, Дуся, нашёптывала девочка. Я так тебя назвала. Хорошо же?
Собака осторожно подползла. Вымыла миску дочиста, затем улеглась, положив морду на лапы. И смотрела так благодарно, преданно.
Хорошая ты, Дуся, гладит её Варя. Очень хорошая.
С тех пор Дуся не отходила от дома. Сторожила у калитки, провожала Варю до школы, встречала после занятий. А стоило Николаю Петровичу выйти на улицу раздавалось на всю округу:
Ты опять?! Сколько можно?!
Но Дуся уже знала: этот человек только ругается, не кусается.
Сосед Антон Сергеевич, ковыряясь у забора, наблюдал весь этот цирк. И однажды сказал:
Ты напрасно её гонишь, Коля.
А мне собака зачем? Как зубная боль.
Может, заметил Антон, Бог тебе её неспроста послал?
Николай Петрович только фыркнул
Прошла неделя. Дуся всё так же торчала у калитки при любой погоде, в любой мороз.
Варя тайком выносила ей еду, а дед делал вид, что ничего не замечает.
Дед, пускай Дуся согреется в сенях, упрашивала Варя за ужином. Там теплей!
Нет и слушать не хочу! стукнул кулаком по столу старик. В доме собакам не место!
Но она же
Хватит капризов!
Варя надулся и замолчала. А ночью Николай Петрович долго крутился в постели. Утром выглянул в окно.
Дуся свернулась клубком прямо на снегу. «Совсем загнётся, подумал он. Пропадёт». На душе стало тошно.
В субботу Варя пошла на пруд кататься на коньках. Дуся за ней. Девочка смеялась, крутилась, а собака сидела на берегу, наблюдала.
Смотри, как я умею! Варя выскочила на середину льда.
Лёд звонко зазвучал, треснул и Варя провалилась.
Вода жгучая, чёрная. Девочку потянуло под лёд. Она барахталась, звала на помощь, но всё заглушал плеск.
Дуся встрепенулась, а потом опрометью помчалась домой.
Николай Петрович рубил дрова. Вдруг слышит лай дикий, истошный. Оглянулся собака носится по двору, скулит, хватает его за штанину, тянет к калитке.
Совсем свихнулась, что ли? не понял он.
Но Дуся не сдавалась. Гавкала, металась, снова хватала дедов халат зубами. В глазах тревога В этот миг до Николая Петровича дошло.
Варя! выкрикнул он и бросился за собакой.
Дуся бежала вперед, оглядывалась. Потом снова вперёд, к пруду.
Николай Петрович увидел чёрное пятно на льду. Услышал слабый плеск.
Держись! закричал он, хватая длинную жердь. Держись, внученька!
Он пополз по льду; тот выгибался, трещал, но выдержал. Схватил Варю за куртку, вытащил на берег. Дуся суетилась рядом лаяла, подбадривала.
Когда девочку вытащили, она была синяя вся. Николай Петрович растирал её снегом, дул в лицо, шептал молитвы.
Дедушка, едва услышал он. Дуся Где Дуся?
Собака сидела тут же. Тоже дрожала, то ли от холода, то ли от страха.
Здесь она, хрипло выдохнул Николай Петрович. Тут.
С того дня что-то переменилось. Николай Петрович больше не кричал на Дуся. Но в дом всё равно не пускал.
Почему? не унималась Варя. Она же меня спасла!
Спасла, но дома ей нечего делать.
Ну почему?
У меня так заведено! с досадой отвечал он.
Сердился на себя. За что не понимал. Всё вроде по порядку, но на душе как кошки скребут.
Антон Сергеевич приходил чаю попить с пряниками.
Слышал, что случилось? осторожно начал сосед.
Слышал, буркнул Николай Петрович.
Собака хорошая. Умная.
Бывает.
Таких беречь надо.
Старик дёрнул плечом:
Бережём. Уже не гоню.
Не гонишь… А на морозе где спит?
На улице. Она ж собака.
Сосед покачал головой:
Чудной ты, Коля. Внучку спасла, а ты… Это называется неблагодарность.
Ничего я ей не должен! вспыхнул Николай Петрович. Кормим, не бьём достаточно!
Должен или нет, а по-человечески как?
По-человечески людей любить надо, а не всякую дворнягу!
Антон замолчал. Понял спорить бесполезно, но взгляд был укоряющий.
Февраль выдался злым. Вьюга за вьюгой, словно зима решила показать свой нрав.
Николай Петрович едва успевал дорожки расчищать с утра снова сугробы по пояс.
А Дуся всё там же, у калитки. Худющая, как скелет. Шерсть свалялась, глаза потухли. Не уходит караулит.
Дедушка, Варя дёргала его за рукав, глянь на неё. Она чуть живая.
Сама решила тут сидеть, отмахивался он. Не заставляли.
Но она же
Хватит! прикрикнул старик. Сколько можно одно и то же надоела со своей собакой!
Девочка обиделась. А вечером, когда дед читал газету, тихо сказала:
Сегодня Дусю не видно.
Ну и пусть, не глядя буркнул дед.
Целый день нет. Может, заболела?
Может, ушла наконец-то. Туда ей и дорога.
Дед! Как ты можешь?
А чего мне? Она не наша. Чужая! Ничего мы ей не должны.
Должны, шепнула Варя. Она меня спасла. А мы даже тёплого уголка не дали.
Нет у нас места! стукнул кулаком Николай Петрович. Дом не приют!
Варя всхлипнула и убежала в свою комнату. Старик остался за столом. Газета теперь совсем не читалась.
Ночью началась такая метель, что изба вздрагивала. Ветер выл, стёкла грохотали, снег забивал окна. Николай Петрович ворочался в постели, не мог уснуть.
«Собачья погода», думал. Тут же ругал себя: «Какая разница? Не моё дело» Только вот разница была, и немалая.
К утру буря стихла. Николай Петрович встал, поставил самовар, взглянул в окно. Двор заметён по самые окна, дорожек не видно, лавка торчит одной спинкой. У калитки
Что-то чернеет в сугробе. «Шкура какая-то, подумал он, или мусор» В груди похолодело.
Он набросил куртку, сунулся в валенки, вышел. Снег мягкий, проваливаешься по колено. Продрался к калитке и остолбенел.
В сугробе лежала Дуся. Неподвижно. Снег почти накрыл её только ушки да кончик хвоста торчат.
«Ну всё» подумал он. И вдруг защемило внутри.
Он присел, обтряс снег. Жива едва дышит, едва видно, взгляда не поднимает.
Эх ты, шепнул Николай Петрович. Глупая. Чего не ушла?
Дуся вздрогнула, услышав голос, попыталась приподнять голову, но не смогла.
Он постоял, посмотрел а потом осторожно поднял собаку на руки.
Лёгкая, кости да шкура. Но ещё теплая, ещё живая.
Держись, дурочка, бормотал Николай Петрович, пробираясь к дому. Держись.
Он занёс Дусю в сени, потом в кухню, уложил на старое одеяло у печки.
Дедушка? из-за двери выглянула Варя в пижаме. Что случилось?
Да так, сбился Николай Петрович. Замерзала она там. Пусть хоть отогреется.
Варя бросилась к Дусе:
Она жива? Дед, она жива?!
Жива. Налей молока в миску. Только тёплого.
Сейчас! кинулась Варя к плите.
А Николай Петрович сел на корточки у собаки, гладил её по голове. И думал: «Что ж я за человек, чуть не погубил. А она не ушла. Всё равно верила».
Дуся приоткрыла глаза, посмотрела благодарно. У старика перехватило горло.
Молоко готово! Варя подставила миску.
Дуся с трудом подняла голову, начала лакать. Девочка с дедом сидели рядом, смотрели и радовались как чуду.
К обеду Дуся уже сидела, к вечеру осторожно ходила по кухне. Николай Петрович ворчал:
Внимание, это временно! Выздоровеешь обратно во двор.
Но Варя только улыбалась, ведь видела, как дед подкладывает Дусе самые лакомые кусочки, как укрывает потеплее, как гладит, пока никто не видит.
«Не выгонит», знала девочка, «теперь не выгонит».
Утром Николай Петрович проснулся рано. Дуся лежала у печки, внимательно глядела.
Ну что, отошла? пробурчал старик, надевая штаны. Вот и ладушки.
Собака махнула хвостом, осторожно будто спрашивая, не выгонят ли опять.
После завтрака Николай Петрович натянул куртку, вышел во двор, прошёл вдоль забора, глянул на старую будку у сарая. Никто не жил там лет десять.
Варя! крикнул он в дом. Иди-ка сюда!
Выбежала внучка, за ней Дуся. Собака по-прежнему держалась ближе к девочке, но на деда уже не косясь.
Смотри, махнул на будку старик. Крыша прохудилась, стены подгнили. Надо бы починить.
А зачем, дедушка? удивилась Варя.
Как зачем? проворчал дед. Место пропадает зря. Непорядок ведь.
Притащил доски да молоток, принялся чинить, ворча то на кривую доску, то на гнущийся гвоздь.
Дуся сидела рядом, следила взглядом. Умная поняла, дед старается для неё.
К обеду будка блестела новой крышей. Николай Петрович постелил внутрь старое одеяло, поставил миски.
Ну вот, вытер пот со лба. Готово.
Дедушка, тихо спросила Варя, это для Дуси?
А для кого же ещё? пробурчал он. В доме собаке не место, но и на улице хочется, чтобы по-собачьи, по-доброму.
Варя обняла его за шею:
Спасибо, дедушка, спасибо!
Ладно, не нюнь. И учти это временно, пока хозяев настоящих ей не найдём.
Но Николай Петрович уже понимал: искать он не будет. И никому Дуся больше не нужна, кроме них.
Тут подошёл Антон Сергеевич. Посмотрел на новую будку, на Дусю, на радостное лицо Варюши. Улыбнулся хитро:
Ну что, Коля, говорил я не зря Бог послал.
Да ладно тебе, буркнул старик. Просто жалко стало. Вот и всё.
Конечно, жалко, кивнул Антон. Сердце у тебя доброе ты его только глубоко спрятал.
Хотел было Николай Петрович спорить, да промолчал. Смотрел, как Дуся обнюхивает новое жильё, как Варя её гладит и понимал: теперь они семья. Пусть странная, пусть не полная, но семья.
Ладно, Дуся, шепнул он. Теперь и твой дом тоже.
Собака посмотрела долгим взглядом и улеглась рядом с будкой чтобы видеть дверь, за которой теперь жили её люди.
Уже после всё случившегося, я понял: иногда самое главное дать шанс тому, кто в беде. И добро, даже простое, возвращается сторицей.
