Маленькая девочка, которая не могла есть: ночь, когда моя падчерица заговорила, и всё изменилось
Последний раз сон этот снился мне ранней зимой. Я будто заново пережила тот странный вечер, когда после свадьбы с Алексеем и нашего переезда в Питер, его пятилетняя дочка Варя поселилась у нас насовсем. С самого первого дня я смотрела в её серьёзные, задумчивые глаза и чувствовала должна стать для неё тем островком надёжности и тепла, которого, наверное, ей не хватало.
Но уже через неделю уют во сне померк: что бы я ни готовила гречневую кашу, пюре, сырники, блюдо её оставалось нетронутым, вилка обнимала тарелку, а ребёнок упрямо отводил взгляд. Я шептала осторожно, мягко: «Поешь чуть-чуть, милая». В ответ лишь вечно тихое, виноватое:
Прости, мама… Я не хочу.
Она называла меня мамой бережно и доверчиво, словно так было всегда, но в её голосе пряталась какая-то тяжёлая тень. На завтрак она могла выпить лишь полстакана молока, а дальше, словно игра в молчание ни крошки в рот, ни лишнего слова. Я спрашивала Алексея: «Ты видел это раньше?» Он устало отвечал: «Варя просто боится. Раньше всё было сложнее. Привыкнет».
Но его голос во сне дрожал неуверенность там мерцала, словно холодная вода под трещиной во льду. Всё, что я могла, ждать и надеяться.
Через неделю Алексей уехал в командировку. Я осталась с Варей наедине под длинной петербургской ночью. В сновидении я убирала на кухне, когда за спиной послышались еле уловимые шаги. Варя стояла в мятой пижаме, прижимая к груди своего плюшевого зайца, будто это её единственная крепость на свете.
Ты не спишь, заюшка? спросила я, опускаясь перед ней на корточки.
Варя еле заметно покачала головой. Губы затряслись. И вдруг она произнесла слова, которые разрезали сон, как гроза ночное небо:
Мама я должна кое-что тебе сказать.
Мы присели на диван, я укутала её пледом, медленно ждала. Она смотрела через дверной проём, потом негромко шепнула легко, как дуновение ветра, и этих нескольких слов хватило, чтобы я поняла: еда для неё не каприз и не привычка. Это то, чему её научили. Она боялась есть, чтобы не рассердить кого-то взрослого, боялась даже попросить что-нибудь съесть.
Голос её был едва слышен и такой тревожный, что я не могла медлить. Не потом. Не утром. Прямо сейчас только так.
Я взяла телефон, пальцы дрожали, набирая номер службы опеки. Объяснила, что услышала от падчерицы. Меня выслушали спокойно, заверили, что всё делаю правильно. Через четверть часа в наш сон пришли реальные люди, тихо и заботливо.
Те минуты растянулись во сне на часы. Я держала Варю под пледом, гладила по голове. Когда вошли специалисты, одна из них, тётя Татьяна, присела перед Варей и говорила так ласково, что даже воздух в комнате стал легче.
Постепенно Варя повторила свой сон мне уже им. Шёпотом рассказала: на прошлом месте ей внушили если ты огорчила кого-то, лучше не есть, а хорошие девочки не спрашивают и не просят. Просить есть значит быть плохой. Она не обвиняла никого прямо слова её были скользящими, как снег по крышам, но всё было ясно: для неё еда стала страхом.
Тётя Татьяна сказала: нужно поехать в больницу на обследование и поговорить с доктором, который умеет разговаривать с такими детьми. Я собрала сумочку, положила туда Вариного зайца. Врач встретил нас спокойно, внимательно осмотрел. Грустно, с сочувствием, сказал: опасности для жизни нет, но привычки Вариной души тревожные. Тут главное не тело, а сердце.
Специалисты задавали вопросы, а Варя уже спала рядом. Я всё корила себя, что не поняла раньше. Но все вокруг твердили: главное услышать ребёнка тогда, когда он заговорил. Не бояться поверить ему.
Утром пришла детский психолог тётя Люба. С ней Варя говорила почти час. После разговора тётя Люба выглядела задумчивой, взгляд её был добрый, но полный печали. Она объяснила: всё началось ещё до приезда в наш дом. Родная мама была слишком занята своей болью, случайно вырастила в дочке страх любой просьбы и страх еды как запретной радости. Было в рассказе Вари и о папе: Алексей иногда тайком угощал её на кухне, но велел ничего не спрашивать и не расспрашивать, что происходит в доме.
Он не желал зла просто не знал, что делать.
Для меня это было как игла во сне не злость, а горечь, когда понимаешь, что даже хороший человек бывает бессильным.
Потом с Алексеем долго беседовали в опеке. Он сначала удивился, потом зашёлся в глухую оборону, а дальше просто испугался за дочь. Признал: иногда в доме было трудно, но не подозревал, как это скажется на ребёнке. Никто не обвинял просто дальше помогали Вари жить иначе.
Когда нас с Варей отпустили домой, я поставила кастрюлю на плиту. Варя подошла, потянула меня за рукав:
Мама, а это можно мне?
Растерянность и надежда в её голосе мешались, как в чашке киселя.
В нашем доме всегда можно, прошептала я и улыбнулась.
Восстановление длилось долго неделями она боялась сделать первый глоток, месяцами извинялась за каждый кусочек. Психологи поддерживали нас, давали советы, были всегда на связи.
Потом для Вари придумали временные меры чтобы дом оставался надёжным, и она могла снова дышать спокойно. Окончательных решений ждать ещё долго, но теперь Варя была впервые свободна от страха.
Однажды во сне мы раскрашивали картинки на полу, и она вдруг подняла на меня глаза:
Мама спасибо, что тогда услышала меня.
Я обняла её крепко и тихо ответила:
Я всегда тебя услышу, Варюша.
А с Алексеем работали уже профессионалы. Всё было непросто но нужно. Потому что в ту ночь во сне Варя, наконец, заговорила. И ей поверили.
мне иногда кажется, что это был просто странный, затянувшийся сон. Но каждый раз я думаю: что бы ты сделал, если бы услышал этот голос посреди ночи? Хочешь узнать, как дальше девочка научится есть, как папа найдёт себя заново? Или о том, каким станет их дом через несколько лет? Скажи мне и я расскажу тебе продолжение этой странной, петербургской сказки.
