До даты запуска
В отделе на третьем этаже я аккуратно закрыл последнюю входящую папку, поставил печать на заявлении и аккуратно отложил документы по категориям: «льготы», «перерасчёты», «жалобы». В коридоре уже выстроилась очередь по голосам за дверью я узнавал местных: приходили, как обычно, те, кто ходит к нам каждую неделю. Мне эта работа нравилась, потому что всегда можно было увидеть результат: бумага обернётся рублями, справка бесплатной поездкой в маршрутке, моя подпись возможностью для человека не выбирать между лекарствами и платежами за коммуналку.
Посмотрел на часы до обеда оставалось минут сорок, а мне ещё надо было сверить прошлый реестр и ответить на несколько писем из области. Внутри сидела усталость, как застарелое напряжение в плечах, но я уже привык к нему порядок вокруг был моей страховкой от хаоса.
Стабильность в жизни держалась на подсчётах: ипотека за двухкомнатную на окраине, где я с сыном остался после развода, ежемесячная плата за его учёбу в колледже, лекарства и сиделка для мамы после инсульта. Я никогда не жаловался, просто считал. Каждый месяц, как по ведомости: доходы, расходы, отложить кое-что если получится, и снова в круг.
Когда секретарь позвала на совещание, я взял блокнот, выключил компьютер, запер кабинет. За столом уже сидели начальник управления, два зама и юрист, каждый со своими бумагами. Кувшин с водой, пластиковые стаканчики, и голос начальника сухой, официальный, будто по бумаге читает:
Коллеги, сверху поступил план по оптимизации. С первого числа запускаем новую модель часть функций уходит в единый центр, наше отделение на Комсомольской закрывается, льготников примут в МФЦ или через портал. По выплатам новые условия, кое-где пересмотр.
Записывая, я вдруг начал спотыкаться мыслями: «отделение на Комсомольской закрывается» это не просто табличка. Там же сидят люди с частных домов, бабушки из посёлков, кому до центра два автобуса. «Пересмотр условий» всегда про то, как кто-то останется без денег.
Юрист напомнил:
До официального приказа никаких самодеятельных решений, никакой утечки. У каждого подписка о неразглашении.
Начальник задержал на мне взгляд и сказал:
По кадрам: выдержите нагрузку получите повышение. Свои мы не сдаём.
Слова легли тяжело. Повышение это прибавка, меньше страха перед банком и аптекой. Но «закрытие» и «пересмотр» давили сильнее.
Вернувшись, я открыл внутреннюю почту: уже лежало письмо «Проект приказа. Не для распространения». В таблице даты, списки, формулировки: «с 1-го числа прекращение приёма по адресу…», «для определённых льгот новые условия». Мелькала строчка: «при отсутствии электронного заявления выплата приостанавливается». Я понимал, что это зачастую «пропадает на месяц-два», потому что люди не успеют ни понять, ни записаться.
Я распечатал только листок с датой и порядком запуска, положил его в службу, закрыв папку. Принтер оставил на бумаге тёплый след, а я закрыл крышку будто спрятал смысл.
К обеду очередь стала плотнее. Я принимал быстро, но внимательно вглядывался, как будто видел перед собой будущую потерю. Пенсионерка со справкой о доходах сына, мужик в рабочей куртке оформляет компенсацию за проезд к врачу, мать с ребёнком просит перерасчёт, муж ушёл, алименты не платит.
Я знал их лица и заботы в муниципалитете люди не исчезают, возвращаются всегда. А теперь мне велели молчать пока система переставляет таблички.
Вечером задержался тишина, только где-то внизу хлопает дверь. Открыл таблицу снова: не из любопытства, а искал хоть какую-то лазейку для смягчения. Может, выездные консультации, может, переходный период или памятки?
Нет, отдельной строчкой шло лишь «информирование через сайт и объявления в МФЦ». Всё. Ни звонков, ни писем, никакого личного предупреждения. Мне стало холодно от этой простоты.
Наутро я зашёл к начальнику с обыденной вежливостью:
Можно уточнить по переходу? положил блокнот. На Комсомольской больше половины без интернета. Если выплаты приостанавливаются без электронного заявления, люди не успеют. Может, сделать переходный месяц? Или выезд в посёлок?
Он потёр переносицу:
Решение не наше. Сократить расходы. Доля электронных обращений. Выездные это командировки, транспорт, отчётность. Нет денег.
Хоть предупредить людей
Объявим официально когда придёт приказ. Не раньше, иначе начнётся паника, жалобы, звонки. Нам ещё квартал сдавать.
Я ощутил злость, но не на него одного: он ведь сам жил в цепях ведомственных цифр, только повыше.
Они придут к нам, если выплат не получат.
Придут, ответил спокойно. Объясним порядок, инструкции будут. Ты справишься.
Я вышел, чувствуя, что меня поставили на место. В коридоре коллеги судачили про отпуска, про «опять перемены». Я ничего не сказал, не потому, что согласился, а просто не знал, как правильно сказать, чтобы не испугать людей ещё сильней.
Дома я налил себе супа, поставил две тарелки. Сын вернулся поздно, усталый, с наушниками на шее.
Пап, у нас практику перенесли, может, в другой цех отправят. Если не возьмут, самому искать надо.
Я кивнул, стараясь не выдать волнения и так ему сложно. Он учится, подрабатывает, смотрит на меня порой, как на каменную стену, которую положено держать.
Когда ушёл в свою комнату, я позвонил маминой сиделке, потом сам звякнул маме. Она говорила медленно, но старалась не показывать слабости.
Ты о себе не забывай, сказала мама. На тебе всё держится.
Я хотел ответить дежурное «всё нормально», но спросил:
Мам, если бы тебе сказали, что аптеку закроют дома, а теперь в центр идти ты бы хотел знать заранее?
Конечно, удивилась она. Я бы заранее закупилась, или попросила кого. А что?
Я промолчал вопрос был совсем не про аптеку.
Ночью думал: «служебная тайна» у нас не про безопасность, а про контроль. Чтобы люди не успели объединиться, не задались вопросами; чтобы сотрудники не дергались раньше времени.
На третий день ко мне пришла женщина из посёлка с папкой документов оформлять уход за инвалидом.
Мне сказали подтверждать заново, тихо говорит. Я всё принесла… Только не откажите, у меня муж лежачий, я не работаю, если задержат жить не на что.
Я проверял её бумаги, а в голове стучал «первое число». Я знал, что она точно не оформит электронное заявление нет ни сил, ни умений.
У вас мобильник есть? Интернет?
Кнопочный телефон. Интернет у соседей, некогда просить.
Я сказал ей то, что пока мог:
Давайте оформим по старым правилам. Вот ещё листок с адресом МФЦ, если что приходите сразу, не тяните.
Она благодарила, как будто я подарил ей не услугу, а простое человеческое участие. А я понимал: «приходите сразу» почти издёвка: «сразу» наступит, когда будет поздно.
В тот же день юрист в чате напомнил: «В случае недопустимости распространения проектов приказов дисциплинарные меры до увольнения». Ставили реакции, кто-то написал: «Понятно». Я смотрел на экран, а страх начал перерастать в решение.
У меня на руках был список адресов, которые отходили центру, перечень льгот для новых условий я не должен был печатать, но одну копию сделал для себя. Лист лёг на стол белым пятном. Я запер дверь, сел со сложенными ладонями.
У меня оставалось сутки-двое до приказа, но запуск уже был утверждён. Если сейчас люди узнают могут успеть: подать по старым правилам, собрать справки, подключить родственников. Если узнают потом встретят закрытые двери на Комсомольской.
Я обдумывал ходы: сказать коллегам тут же просочится, виноват буду я. Написать в районный чат? Быстро вычислят источник. По телефону конкретным? Не всех знаю, да и это прямое нарушение.
Оставался только один вариант анонимно передать информацию тем, кто умеет аккуратно распространять. В районе был совет ветеранов, чаты домов, журналистка местной газеты, часто писала об обычных людях. Я её помнил по прошлым случаям.
Я сфотографировал на телефон отрывок листа только дату и адрес отделения. Без пометок, без внутренних номеров. Нашёл журналистку в мессенджере, набирал сообщение долго:
«Проверьте: с 1-го числа закрывают приём на Комсомольской, часть льгот переводят в МФЦ и на портал. Лучше подать заранее. Публиковать можно анонимно. Документ проект, но дата стоит».
Вырезал фото, чтобы не выдать детали. На телефоне выключил звук, как будто это поможет стать невидимым. Отправил, стёр переписку, фото из галереи и из корзины.
Лист порвал на мелкие куски, выбросил в мусор в подъезде, чтобы ничего не осталось. Вернулся, вымыл руки, хотя они были чисты.
На следующий день в районных чатах уже обсуждали закрытие отделения, пошли фотографии несуществующих ещё объявлений. В управлении началась нервозность: начальник ходил, юрист собирал объяснительные, в кабинетах шёпот. Я продолжал работать, всё ждал вызова «наверх».
Очередь к кабинету стала длиннее, нервной, но среди ругани были и осмысленные лица: люди шли не возмущаться, а успеть. Мужчина подвёл мать, показывал, что помог зарегистрироваться на портале, но хочет подать и бумажно. Женщина просит список документов: «в чате написали, иначе не примут». Женщина из посёлка позвонила можно ли подать заранее? Я сказал «можно», у меня задрожали пальцы.
Вечером меня вызвал начальник, на столе распечатка скриншота чата, с нашими формулировками.
Ты понимаешь, что это? спросил.
Я посмотрел ровно:
Понимаю.
Это утечка. Область спрашивает объяснения. Ты с ними работал, у тебя был доступ. Я не хочу делать показательную разборку, голос был усталый, не злой. Но мне надо понять, могу ли я на тебя опираться.
Я почувствовал, как грудная клетка сжалась. Его «опираться» это «молчать». Можно сейчас солгать и остаться в цепи молчаний. Но тогда всю жизнь так и жить.
Я не распространял документы, сказал я, аккуратно подбирая слова. Но считаю, людям нужно было знать. Раз информация всплыла, значит так и должно быть.
Он помолчал, потом сказал:
Ты понимаешь, что говоришь?
Понимаю.
Он откинулся назад.
Я не стану делать из этого показательный случай. Но повышения не будет, переведу тебя в архив формально перераспределение нагрузки. Работы меньше, смысла тоже. Без доступа к выплатам. Устраивает?
В его решении была не милость, не наказание, а стремление сохранить лицо всем. Архив это меньше общения, меньше риска, но и меньше зарплаты. Ипотека ведь не уйдёт.
А если нет?
Тогда комиссия, дисциплинарка, объяснительные правила знаешь.
Я вышел, держал в руках распоряжение о переводе. Коллеги в коридоре делали вид, что заняты, но краем взгляда следили. Никто не подошёл. Тут боятся не начальства, а опасности оказаться рядом.
Дома долго сидел на кухне в тишине. Сын выглянул:
С тобой что?
Я коротко рассказал: про перевод, про деньги. Он выслушал, сказал:
Ты ведь всегда учил главное не стыдиться.
Я усмехнулся: слишком правильно для нашей кухни, но верно.
Главное чтобы было на что жить и чтобы смотреть в глаза людям, отозвался.
На следующий день я подписал перевод. Рука дрогнула, но подпись легла ровно. В архиве пахло бумагой и пылью, кругом стеллажи, коробки дел. Дали ключи, список: сортировать, подшивать, сверять. Работа тихая, почти невидимая.
Через неделю на Комсомольской появилось объявление. Люди всё равно ругались, но кто-то успел подать заявления заранее. Я узнал об этом от бывшей коллеги, пробегая по коридору:
Знаешь, благодаря чатам кое-кто успел. Внуки бабушек привели, вот честно не зря ведь.
Я кивнул, пошёл дальше с папкой. Внутри было пусто и тяжело. Я стал не героем, не разрушителем системы, а просто сделал один поступок и расплачиваюсь.
Вечером заехал к маме, принёс лекарства, продукты. Мама смотрела долго, потом сказала:
Сильно устал.
Да, согласился я, но теперь знаю зачем.
Поставил пакеты, снял куртку и пошёл мыть руки. Вода была тёплой единственное, что, казалось, я могу полностью контролировать. За окном город гудел своей жизнью, а в чьих-то таблицах до следующей даты запуска оставалось уже меньше месяца.
