Дочь отрёклась от нас, назвавши сиротой перед женихом
Недавно жизнь наша перевернулась, словно в дурном сне, и боль от этого удара до сих пор жжёт, как раскалённое железо. Наша единственная кровинка, Любовь, тайком обвенчалась, а новоиспечённому мужу и его родне наврала, будто родители её давно в могиле. Мы с супругом живы-здоровы, и никогда не давали ей повода так по-собачьи с нами обойтись.
Мы с мужем, Иваном, — простые работяги из деревушки под Тулой. Я — фельдшерша в сельской амбулатории, он — тракторист в колхозе. Богатством не блистаем, но для Любки готовы были последнюю рубаху снять. Она — наш свет в окошке, и баловали мы её, как царскую дочь, отдавая всё до копейки.
С малых лет Люба грезила о столице. Когда ездили к тётке в Москву, умоляла оставить её там — казалось ей, будто только там обретёт она счастье. Мы не перечили — лишь бы дитятко радовалось. Когда пришла пора в институт поступать, Люба заявила, что хочет учиться в Москве. Баллов на бюджет не хватило, пришлось нам родительский дом продать, чтобы платить за её учёбу да квартиру. Отдали последнее, а сами в деревне ютились, с грехом пополам сводя концы с концами.
Уехала Люба покорять столицу, а мы так и остались в своей избе. За пять лет учёбы навестила нас всего дважды. Мы сами к ней ездили, таскали мешки с картошкой, вареньем, последние рубли отдавали, а она встречала нас, словно нищих родственников. Словно стыдилась наших валенок, деревенского говора. Снимала квартиру с однокурсницами, и те были к нам ласковей, чем родная кровь. Звонила Люба всё реже, и мы, чтоб не мешать, отступили. Думали, коли что случится — сама расскажет.
А о свадьбе узнали от посторонних. Сельская почтальонка, чей сын в Москве учится, шепнула мне на колодце: “Видала я вашу Любку в подвенечном — с каким-то франтом под ручку шла”. Не поверили сначала. Может, ошибка? Но правда оказалась горше. Как могла дочь так поступить? Набрала я её номер, сжав кулаки, потребовала объяснений. Люба даже отпираться не стала. Холодно так сообщила про мужа и добавила: “Знакомить вас не стану”.
Словно обухом по голове. “Почему?” — вырвалось у меня. Ответ её резанул, как косой по горлу: “Его родители — важные господа, а вы… Вы им не ровня. Сказала, что сирота, что родни нет. И не смейте осуждать! Не могла же я признаться, что отец мой в навозе ковыряется, а мать коровам задницы лечит. Вы и так меня опозорили, когда в университет с солёными огурцами притащились. Хватит!”
Иван, услышав это, молча достал из-за иконы её детскую фотку, сжал так, что стекло треснуло, и вышел в сени. Видела я, как трясётся его спина, как дрожащими руками закуривает, хоть бросал двадцать лет назад. А я… До сих пор будто в тумане. Пью валерьянку стаканами, а легче не становится. За что? Чем провинились перед родной дочерью?
Отдали мы ей всё: и любовь, и последние гроши, и свои надежды. А она от нас отреклась, будто мы — клеймо на её новой, “благородной” жизни. Как жить дальше, зная, что собственное дитя тебя гнушается? Что бы вы сделали на нашем месте? Как пережить такое… будто ножом по живому?
