**Дневниковая запись**
Прошло уже несколько недель, а в душе всё ещё болит, будто ржавый гвоздь воткнули. Наша родная кровь, дочь Алевтина, отвернулась от нас, назвавшись сиротой перед своим женихом. Мы с женой живы, здоровы, и никогда не думали, что родной ребёнок вот так вот — одним словом — вычеркнет нас из своей жизни.
Мы с женой, Геннадием, обычные люди из глубинки, под Воронежем. Она — медсестра в сельской амбулатории, я — водитель на молоковозе. Богатства у нас нет, но для Али мы готовы были горы свернуть. Она — наша единственная, свет в окошке, и мы давали ей всё, что могли, хоть сами порой без копейки оставались.
С малых лет Аля мечтала о столице. Когда ездили в гости к родне в Липецк, умоляла оставить её там. Говорила, что только в городе найдёт своё счастье. Мы не перечили — лишь бы дитятко радовалось. Когда пришло время поступать, Аля твёрдо заявила: «Хочу в Липецкий университет». Бюджет ей не светил, и мы продали бабушкину дачу, чтобы оплатить учёбу и комнату в общежитии. Отдали последнее ради её мечты, а сами вернулись в деревню, к своему скромному быту.
Аля уехала покорять город, а мы остались тут. За четыре года она приезжала всего раза два. Мы сами мотались к ней, везли картошку с огорода, варенье, да ещё и рублей подкидывали. Но каждый раз она встречала нас с каменным лицом. Будто стыдилась — то ли нашей потрёпанной одежды, то ли деревенского говора. Её соседки по общаге были добрее, чем родная дочь. Звонки становились реже, и мы, чтобы не мешать, отступили. Думали: «Если что случится — сама расскажет».
Но о свадьбе узнали от посторонних. Сельская почтальонка, чей сын в том же Липецке учится, сказала: «Видела вашу Алю в белом платье». Сначала не поверили — может, ошибка? Но оказалось всё куда страшнее. Как она могла? Я набрал её номер, голос дрожал: «Объяснись!» Аля даже не стала юлить. Холодно так бросила: «Вы зачем звоните? Я уже замужем. И нет, знакомить с вами никого не буду».
Сердце будто в ледяную воду опустили. «Почему?» — выдавил я. Её ответ добил: «Его семья — люди с положением, а вы… вам там не место. Я сказала, что сирота. И не смейте обижаться! Как я могла признаться, что мой отец на молоковозе таскается, а мать — деревенская медсестрица? Вы и так позорили меня, когда привозили в общагу мешки с картошкой. Хватит!»
Геннадий услышал, молча достал из кошелька потрёпанное фото Али, смял его и вышел во двор. Видел, как кулаки его сжимаются, как он закурил, хотя бросал ещё при Ельцине. А я… до сих пор не могу собраться. Пью пустырник, но легче не становится. За что? Чем мы так провинились?
Мы отдали ей всё: деньги, заботу, свою жизнь. А она… выбросила нас, как старые лапти. Как теперь жить, зная, что твой ребёнок стыдится тебя? ***Выдержать такое — хуже, чем соль на рану сыпать. Но, видно, и такое в жизни бывает.***
