Деда, эк! держал за руку сутулого в длинном, слишком большом пальто, внук Сева, топтался на месте и, подругому, поглядывал на губы.
Иван Трофимович косо посмотрел на мальчика, потянул на шее красночёрный клетчатый шарф, длинный, шерстяной, с бахромой. Бахрома постоянно втискивалась в лицо Севы, когда дед наклонялся и чтото бормотал.
Сейчас нитки шерсти неприятно царапали мрзлое личико ребёнка. Сева поморщился, стал тереть щеки пальцами и снова, с ноткой страдания, вгляднулся в глаза деда.
Ну! рычал Иван Трофимович. Чтото? Эк, говоришь? Скажи «Есть»! Пойми, как надо! и посмотрел на внука своими раскрашенными красными прожилками глазами.
В их взглядах было почти одинаковое отражение, как будто одно зеркало копировало другое. У Ивана глаза видели многое, но не желали плакать, горели строгой непокорностью. У Севы же глаза видели лишь дом и садик, иногда дед возил его в «пивную», к «товарищам», как он называл друзей. Эти глаза иногда тихонько плакали, но так, чтобы никто не заметил.
Эк прошептал мальчишка.
Есть! крикнул дед.
Эк, ек
Так бы они сидели, глядя друг в друга, пока снег падал всё гуще, укутывая их белой простынёй, если бы рядом не остановилась Василиса Николаевна, повар из столовой «Всем по рублю», сияющая гирляндами справа от замёрзших собеседников.
Ваня, ты? крикнула она, откашляясь. А я вижу, какой у тебя шарф, батюшка! Красный, как у Деда Мороза!
Я. Шарф у меня давно, зачем волноваться? пробурчал Иван Трофимович, упрямо втыкая нос в женскую грудь.
Ой, ну вы! Не подойдёте. Что за ребёнок опять? Людка уже не ходит за сыном? кивнула Василиса, глядя на Севу.
Людка уехала в командировку, сухо пояснил Иван.
Какая ещё? Ох, Ваня, она уже держит тебя в кольце! А папа не появился? спрашивала она, отряхивая снег со шапки мальчика.
Вспомнил бабка про первую ночь, резко ответил дед. Давно её не видали. Слишком тяжело ему с инвалидом возиться. Он сам себе ребёнка вырастил, нормального. Понял, Сева? подмигнул он. Сева пожал плечами. Не понял. Может, и не надо
Не нам судить, а вам как? улыбнулась Василиса, откуда пахло супом, котлетами и сладким. Сева даже не знал, что это, но живот урчал.
Видишь ли, в саду не едят, воспитательница, Галка, говорит, что отворачивается, а он всё равно. Заберу домой, кормлю не шпротами, а кашей! А он только «ек, ек». Пусть скажет «есть», тогда куплю булку за пять рублей. Моё слово! заявил Иван, нахмурив брови.
Василиса посмотрела на него, прикусив нижнюю губу, потом хлопнула ладонью по спине деда так, что тот чуть пошатнулся.
А вот тебе моё последнее слово. Я не позволю голодному ребёнку умереть. И он не инвалид, как ты говоришь. Догонит! Догонишь, Сева? кивнула она.
Сева уставился на неё глазами, чувствуя, как в животе сжимается неприятность.
Пойдём в столовую, я на выходном, Юля меня заменит. Места у плиты хватит всем! За мной, бедолаги! громко разогнала её Василиса, как полк в атаку.
Не время, нужно домой, отступил Иван Трофимович.
Он не хотел возиться в чужих углах, было поздно. Лучше добраться до дома, подняться с Севой на восьмой этаж, а в лифте нажимать кнопки, считая. Сева будет дергать руку, Иван будет ругаться, что внук растёт неучом.
Сева замолчит, потом опять запустит своё «ек», бессловесный неуч
И они ушли, а Василиса смотрела им вслед с лёгкой грустью. Ей хотелось заботиться о ком? Неважно. Обогреть, накормить, приласкать. Не Ивана Трофимовича, конечно, он ей не по нраву! А Севу, этого пугливого мальчишку
Зима не уходила, Людмила прыгала из командировки в командировку, дед всё так же возил Севу в сад, ворча и кряхтя, грубо поправляя ему шапку, застёгивая пальтишко дрожащими руками. И шли они, светя красным шарфом, как маяки в метели утомлённого Москвы. А Василиса наблюдала их перемещения.
Однажды в особо тяжёлую для деда и внука пору она не выдержала и затащила их в свою столовую.
Я говорю, что не пойдём! Домой, Сева! рычал Иван, протягивая руку внуку.
Но он понял, что они дошли до предела. Дальше темнота и отчаяние. Сева иногда ищет маму, нюхает её шубку в прихожей, а дед пугает его.
Вот твоя глупая любовь! ворчал Иван. Маме ты и не нужен! Она в ресторане с бокалом, а ты тут…
Вспомнив эти страдания, Иван согласился зайти к Василисе на работу.
Правильно, Ваня! Что у вас дома? У меня шарлотка! Пойдём!
«Всем по рублю» была переполнена. Дешево, но сытно, как дома. Подавали суп, жаркое, гречку «покупечески», салат, компот, иногда плов. Василиса готовила его так, что «ваувау».
Как вам, ребята! говорила она, когда благодарили.
Так и было. Готовила, как дома, для большой семьи с пухлыми детками и трудолюбивым мужем. Пусть он пил рюмку, заедал селедкой, обсуждал политику и пел песни. Даша всегда хотела троих детей, полового не различая, только тёплый комочек, сосущий её грудь. Но жизнь сложилась иначе
Почему Василиса одна, она никому не рассказывала. Жила, и всё тут. На огромной русской земле такие женщины встречаются редко.
В зале прошли мимо мужчина, мальчик и повариха. Завсегдатаи кивнули.
Так, наверное, приветствовали хозяина трактирчика и воров, благодарили, что их не гонит «барин».
Василиса тоже приветствовала. Сытый добрый человек.
Сюда, Сева, голодный! открыла она служебную дверь, где стояли столы, кровать и шкаф. Что, замерзли? Сейчас рассольничка! Садись, вот тебе стул, как медвежонку. А деду место. Я же как лошадь, показала кулак и исчезла за дверью.
Иван Трофимович нехотя раздулся, дрожал от холода, кости ломились, хотелось бы пить чай с вареньем дома. А тут Сева
О том, что с Севой чтото не так, Людмила сразу сообщила отцу после выписки из роддома.
Уронили? хмурился Иван. Не доглядела?
Нет, лучше бы не рожала, сейчас мучаюсь, обурилась Люда.
Да ладно, всё будет хорошо! Саша! позвал младший, наклонившись к кроватке.
Люда поняла, что «всё будет хорошо» не случится. Плакала, вспомнила отца.
Люда? прошептал в трубку Иван Трофимович. Они не разговаривали полтора года после ссоры на её дне рождения, когда она выгнала его с праздника.
Тогда он уехал в квартиру, оставшуюся от родственников, жену уже давно похоронил. В тот вечер собирались в театр «Щелкунчик», билеты достались случайно. Но приехала скорая, а Людочка осталась дома, билеты пришлось выбросить. С тех пор Иван ненавидит «Щелкунчик», а Люда отца, который не пустил её в Кремлёвский дворец.
Люда! Мать умерла! прошептал он, сжимая галстук. Померла мамка!
Но Люда, будто камень, не понимала.
Саша, родившийся на полу, никогда не кричал, даже в саду, когда все играли в «войнушку». Он лишь тихо поддакивал.
Когда Люда убедилась, что сын не будет её гордостью, охладела к нему и начала жаловать деда.
У Люды командировки, а Иван забирал внука к себе, водил в сад, готовил яичницу, сидели молча, стучали вилками. Иван пил рюмку, в нём просыпался педагог. После мытья посуды садился с внуком на диван, обнимал и смотрел «Юность», заставляя Севу повторять слова.
Сева пытался. Сначала смотрел на дедовы губы, потом шептал чтото похожее на слово, но путался, Иван злился, журнал летел, Сева спал.
Любил ли Иван мальчика? Сам не знал. Любил, наверное, но не понимал, как помочь.
Налетайте! Сева, ложку бери! ввалилась в комнату Василиса, неся поднос с тарелками.
Мальчик отвернулся и заплакал.
В саду Галина Евгеньевна, сжимающая губы, пыталась влить ложку супа в Севу. Было больно, мальчик выворачивался, Галя ругалась.
Мы знаем друг друга с твоим дедом уже тридцать лет, начала Василиса, глядя на Севу. Подавай, маленький, суп. Вкусно? вливала Сева ложку.
А откуда радость, если мальчик один без мамы? возразил Иван, поднимая губы.
Радость отовсюду, строго ответила она. Нужно жить, сжимать зубы и радоваться.
Сева открыл рот, потянулся к ложке, погладил Василису по плечу.
Ой, прости, сказала она, налив ещё супа.
Суп закончился, потом котлета, пюре с рисунками, чай с шарлоткой. Иван любил её пироги, жена не пекла, но принимала их с благодарностью.
Песню Иван слушал, как Василиса пела, её голос заполнял комнату, заставляя всех мычать в такт. Сева подхватывал последнюю строку про коня, бегущего по полю маков.
Позже Иван резко встал, прогоняя сон, велел Севе собираться домой. Василиса помогла одеть мальчика и сказала:
Ваня, звони, если чтонибудь нужно.
Иван кивнул.
Через пять дней Ивану стало плохо, он проснулся, но не мог встать. Нужно было будить Севу, кормить, вести в садик, а сам он болел. Кашель скрючивал его под одеялом, потом пришла дурнота, всё закружилось, наступила ночь.
Сева, испуганный, сидел на краю дедовой кровати, натянув на себя колготки и кофточку.
Ишь, ты, оделся, прошептал Иван, улыбаясь. Сева, я тебя люблю, слышишь? Я тебя очень люблю!
Он сказал это впервые. Раньше стеснялся. Теперь понял, что надо говорить.
Эээ Ты не понимаешь? Жалко
Сева бросился к деду, прижался к груди и поцеловал его подбородок, обнял крепко за шею.
Иван стал для него и матерью, и отцом, и всеми людьми сразу. Сева всё понял.
Позже в дверь стучала Василиса, уговаривала открыть. Дверь открылась, в прихожей стоял Иван, серый, будто одряхлевший.
Что тут происходит? рычала она. Позвонишь, рука отстанет? Ну, молчишь, ипохондрик! Помирать собираешься? Люда тебя не спасёт! продолжала она, таща сумки на кухню.
Она делала Ивану уколы, «стыдные», в «пятую точку». Сева в эти минуты отворачивался к дедовой голове, гладил его по ёжиковой шевелюре.
Не плачь, всё пройдёт! шепнула Василиса, чуть не уронив шприц.
Иван стонал, потом взревел, упал на спину, схватил внука и крутил его, как котёнка.
Не вру, брат! Не ною! Почему бы мне ныть, если ты есть! бормотал он.
Сева, будто бы чтото щёлкнуло, нашёл слова, а летом, сидя с дедом у реки, сказал чётко:
Я тебя люблю, понял?
Понял, пожал Иван плечами и, отвернувшись, заплакал от радости. Василиса приказала радоваться, и была права: радость сидит рядом, босыми ногами болтая.
Так дед и внук стали завсегдатаями «Всем по рублю». Василиса всегда ждала их, выглядывала в окошко, если была её смена, а если нет всё равно приходила, кормила.
Давай, Василиса, договоримся! сказал Иван. Между нами только дружба и уважение, а не какието «лямуры».
Конечно! рассмеялась она. Тебя ещё откармливать надо, чтобы всё вышло.
Иван обиделся, но потом передумал. Приятно, когда откармливают, заботятся.
В следующий раз он принёс ей букет хризантем, выбрав их в магазине. Сева заметил:
Хризантемы уже давно цветут в саду! повторил он песню, которую часто пела Василиса.
И дед, подпевая, шутил: «Любовь живёт в моём больном сердце». Сева подбежал, подпрыгивая, радостный день.
