Двенадцать лет спустя
Прошу вас, найдите моего сына! женщина почти рыдала, слова путались с дыханием, голос превращался в шелест осенней листвы за окном. Мне больше ничего не нужно, кроме него
Надежда присела на бордовый стариковский диван рядом с ведущим, и мягкие оборки обивки, казалось, плавились у неё под локтями. Она утопала в этом диване, словно в сугробе во дворе панельной пятиэтажки под Владимиром. Волосы туго стянуты, тонкие пальцы блеклы от бессонницы и промозглой весенней стужи. У неё был свой план стать матерью для всей страны, страдалицей, воплощением тоски по ушедшему.
Я мечтаю только об одном вновь увидеть сына, прошептала Надежда, будто каждое слово тянуло за собой невыносимую тяжесть. Обращалась и в полицию, да толку никакого. Там только руками разводят: мол, взрослый уже, сам выбрал свою дорогу. Где вы были раньше, почему не интересовались? вот что я услышала.
Ведущий, Игорь Сергеевич лицо круглое, волосы прилизаны, галстук с тонкой серебряной полоской выслушивал её, склонив голову набок, будто разбирая замысловатый детский рисунок. Он не верил почти ничему из рассказанного, но на экране московского телеканала подобный сюжет был золотым билетом в рейтинг. Тут и сострадание, и драма, и капля зависти к чужим жизням.
То есть, ваша ссора и разорвала отношения? спрашивает он, будто прыгает по лунным осколкам фраз. Зал затаил дыхание: на одних лицах усмешка, на других слёзы, глаза как два костра.
Надежда кивает, слёзы сверкают в глазах, как капли тёплой воды на морозе.
Да Всё случилось много лет назад, её голос истончается, словно нить в ладонях ткачихи. Он влюбился В девушку. А я видела её насквозь: сигареты, шумные бары, темнота подъездов Она тянула его в пучину, как майская вода топит прошлогодний лёд
Замолчала. В зале повисла тишина, будто в ожидании прохожего на остановке.
Пыталась убедить его, поговорить он не слушал. Я была для него прошлым, кукушкой, которой место на чужом полотне. Однажды он кулаком ударил по столу: Уезжаю!. И ушёл. Зачем оставаться, если можно шагать по городу, где не пахнет борщом?
Ведущий протянул ей платок, чашку с водой и понимание, кажущееся, как привет из волжских далей.
Он исчез, совсем. Собрал сумки, сменил все контакты, даже фамилию поменял И всё из-за неё, из-за чужой девушки
Надежда поджимает губы, волосы сползают за щеки, лицо словно тает за стеклянной завесой. Над ней висит сеть сочувствия, тянущаяся из зала.
Простите, мне тяжело Голос дрожит, платок в руках, цветочный узор натирает пальцы.
Ведущий соглашается с её страданиями, машет оператору замедлить съёмку, чтобы каждый зритель успел увидеть её скорбь в деталях эпохи позднего развитого социализма. Словно замерший на морозе воробей, Надежда ждёт доброго слова.
Что сейчас вам известно о сыне?
Она поднимает глаза смесь тоски, надежды и какой-то невидимой роли.
Знакомая видела его в Москве Встретились случайно, перекинулись парой слов, и он был будто чужой даже фамилия не та! Отыскать его сама я не могу. Помогите, кто видел моего сына, дайте знать!
Она смотрит в камеру, как в яму над прорубью на Волге взгляд потерянный, уходящий в экран, в квартиры, где светит полураскрошенный абажур и пахнет вчерашним чаем.
Я недавно лежала в больнице тихо говорит она, и действительно в голосе звучит страх времени. И вдруг подумала: годы-то уже не те. Скоро ли я смогу его обнять хотя бы на прощание?
На экране появляется снимок: молодой парень, светлые волосы, серые глаза, широкие плечи обычный, как и сотни москвичей в час пик метро. Он смотрит в объектив, будто спрашивает разрешения выйти на свет.
Если кто-то видел похожего, позвоните на номер внизу экрана.
Передача заканчивается мутное марево света, хлопки операторов, шорох бутонов на платье. Надежда уходит по длинному коридору, чуть склонив голову. На лице слабая улыбка, играющая в уголках губ.
Во дворе её поджидает Тамара верная подруга, с лицом вечной советской кассирши.
Ну что, тронула народ? спрашивает Тамара, голос у неё деловой, почти режущий по живому.
Думаю, да, шепчет Надежда. На всякий случай ещё подыграю, пусть жалеют, пусть звонят, кто знает.
Тамара, любуясь продуктом собственного замысла, еле сдерживает довольство.
Женщины чуть не хором рыдали! Скоро узнаем, где твой отпрыск обрел свои миллионы… Вон, говорят, только по ресторанам и ездит, за один вечер пару сотен тысяч выкладывает легко, а матери ни копейки!
Надежде не нравится такой прямолинейный цинизм, но спорить не собирается лучше сидеть тихо и ждать, когда звонок прозвенит как колокол на Троицу.
Ещё недавно она почти не думала о сыне он был где-то там, в другой ухе времён. Но теперь, после рассказов Тамары, всё изменилось: картина жизни Артёма в столице развернулась, как диковинный ковер на Красной площади. Рестораны, костюмы за сотни тысяч рублей, часы на руке не иначе, швейцарские с гербом, вырезанные из меди. Когда Надежда поняла: он не только жив, но и богат, внутри шевельнулось что-то похожее на горячечный холод. Она стала считать: если он обязуется помогать ей, то уж хватит и на пенсию, и на новую жизнь.
Его найдут, не сомневайся. Он крупную фигуру уже играет, в скандалах светиться не захочет. Сыграет идеального сына, упрекать публично не станет, тараторит Тамара, разомляхшая от собственной правоты.
Надежда кивает, мысленно перебирая в уме вещи: сколько стоит новое пальто, на какую сумму можно рассчитывать от взрослого сына. Она не замечает ловушки, которую сам Артём давно приготовил на дне этого сюжета
*****************************
Двенадцать лет назад.
Артём возвращается домой в девять вечера, по улицам скачут предвечерние тени столичных фонарей. В голове полный хаос: формулы, теоремы, имена философов и теоремы неопределённости. Он тянется к тишине комнаты, где пахнет старыми тетрадями, но за дверью вместо тишины мерцание чужого голоса.
Из глубины квартиры доносятся два голоса. Мужской колючий, как щетина, недовольный, будто измятый чек на хлеб. Женский ниже, скользит как половик вдоль коридора.
Артём тихо открывает дверь, мыслями где-то ещё под подснежниками города. Перед ним его сумки, нагромождённые у порога: как если бы его выкинуло на берег чужого мира.
Это что? голос гремит в прихожей, как звон битых чайных бокалов. Кто собрал мои вещи? Что тут происходит?
Всё стихает: мать выходит, лицо у неё как застывший снег в марте холодный и лишённый света. Отворачивается. В глазах равнодушие, во рту засушенный укроп.
Снимая обувь, он идет на кухню: там за столом сидит посторонний мужчина. Анатолий. Хозяин чужой рутины, одной рукой опоясывающий стул, другой крепко сжимающий чашку с чайным пакетом. В его взгляде скользит пленка неприязни.
И чего он тут забыл? Артём не скрывает раздражения.
Мать молчит, губы крепко сжаты, как нить на куколке мотанке.
Анатолий усмехается: Не рассказала? Ну, тяни кота за хвост
Со мной не разговаривайте, будто меня нет! Я имею право быть тут, раздражение натягивает слова, будто аркан на корову.
Мать резко обрывает:
Больше не живёшь ты тут. С сегодняшнего дня тут поселится сын Анатолия. Вещи я уже собрала, дверь закроется для тебя навсегда.
Артём как ледяная фигура зимой на площади: не верит, не понимает, хочет разломить этот причудливый сон.
Отец ведь собирался оставить мне квартиру произносит тихо, словно к себе, как если бы кто-то ещё мог подсказать правильную строчку из старой букварной азбуки.
Не успел, погиб неожиданно, завещание старое осталось теперь всё моё. Я решаю. Ты взрослый, ищи приют сам.
Слова хлещут по щекам не унять ни логикой, ни мольбой. За ними стоит страна, где собственная кровь ничто перед новой квартирой.
А деньги за последний курс института я забрала скоро свадьба, деньги мне нужнее. Ты сам разберёшься, где работать и учиться. Прощай!
Он не спросил, не умолял. Внутри только ледяная решимость учиться жить иначе: найти работу, снять угол, получать зарплату в рублях, считать каждый сберкнижный вклад и не ждать ни письма, ни весточки.
Обида как стылый ручей, журчащий где-то глубоко под пластами промёрзлого грунта. Артём выходит в ночь: Москва закружила его, как воровка на старом вокзале.
Мать он простить уже не смог.
*****************************
Видел? спрашивает Никита, улыбаясь, вращая смартфон в руках на экране стоп-кадр передачи.
Артём, руки на папке, холодный свет лампы скользит по волосам. Он видел тот эфир, но в душе лишь ироничная усмешка, будто в театре разыгран старый анекдот.
Да, видел. Муж Тамары не утерпел, рассказал о встрече. Хорошо, пусть мать знает, на что пришлось её равнодушие.
Папка хлопает как дверь за вчерашним днём. Кадры мелькают в мыслях: мать на экране, глаза грустные, руки ломает, голос дрожит.
Он мстит иначе не шлюзами ярости, а весомыми результатами жизни. Всё, что он построил работа, связи, воображаемый паспорт иностраны обошлось без её поддержки, советов и благословений. Крупные счета в таком сне исчисляются не только рублями тут цена в разлуке, в глубине застывших сердец.
Теперь мать знает: у её сына успех, престиж, признание. Но за этим холод стены, которую не разрушит ни звонок, ни письмо, ни скупая слеза на старом рынке.
Того, кто дал ему жизнь, уже не достать ни рукой, ни душою, ни самой причудливой ложью сна.
Да, это было бы самое главноеНа следующий день телефон Надежды загудел, как весенний улей за ночь пришло почти тридцать звонков из разных городов. Одни обещали помощь, другие сочувствовали, третьи ругали: мол, зачем выносить грязное бельё на всю страну, у каждого свои беды. Но среди всего этого мелькнул и необычный номер без подписи, короткое сообщение, словно посаженное в почтовый ящик сердцем, а не рукой:
«Жив. Счастлив. Не ищи меня, пожалуйста. Береги себя. А.»
Она перечитывала эти строки снова и снова, пальцами сжимая телефон, будто надеясь почувствовать через пластик его ладонь. Слезы катились по лицу и не было им начала, не было конца. Под окном расцветал сиреневый куст, ветви тянулись внутрь, ломая границу между прошлым и настоящим.
Вечером они с Тамарой встретились во дворе. Подруга шумела, что откроет ещё одну “акцию” авось объявится новый след, может быть пригласят в ещё одну телепередачу. Но Надежда слушала молча, глядя на небо, где остывал закат.
Я больше не буду, вдруг твёрдо сказала она. Пусть у него будет та жизнь, которую он выбрал. Я пусть останусь с этой своей, с болью и надеждой, но без суеты и камер.
Тамара замолчала, только раздавила под каблуком прошлогодний каштан.
В ту ночь под тиканье старых часов Надежда долго не могла заснуть. Но впервые за годы её душу не жгла обида. Она просто знала: там, за городами, станциями и чужими подъездами, он живёт. Пусть память о нём будет тихой и светлой, как расцветающий за окном сиреневый май.
Где-то в другом конце города Артём на секунду остановился посреди суматошного дня. Вспомнил мать с её вечным тревожным взглядом и впервые не почувствовал тяжести застарелого холода. Осталась лишь лёгкая грусть и совсем крошечная искра благодарности, будто за возможность однажды выбрать свою весну.
Жизнь каждого из них разобралась по своим линиям, будто вышивка на старом платке: разойдутся трещины, но рисунок не исчезнет. Где-то в тёплом вечере Москва цвела, и с каждым новым рассветом отпущенная боль становилась тише.
