Двенадцать лет заботы – и одна просьба, перечеркнувшая всё.
Я расскажу вам историю, которая до сих пор отзывается болью в нашей семье. Речь о моей двоюродной сестре – Алине. Добрейшей души человек, трудяга безотказная. Двенадцать лет подряд, после каждой смены в бухгалтерии, она шагала к бабушке – Галине Степановне. Мыла полы, носила продукты из «Пятёрочки», драила плиту до зеркального блеска, в тазу стирала простыни, терпела ворчание и по вечерам растирала бабушкины ноги, когда та жаловалась на тяжесть в венах. Безропотно. Потому что когда-то эта же старушка заменила ей мать, слишком занятую младшим сыном и карьерой в мэрии.
Галина Степановна всегда была для Алины главным человеком. Это она научила её печь блины так, чтобы не пригорали, водила в кукольный театр, пока мать пропадала на собраниях, проверяла домашку и шептала: «Не обращай внимания, они просто глупые», когда дразнили в школе. Алина выросла, устроилась в «Сбер», родила дочку Машу, но бабушка оставалась её оплотом. А когда у Галины Степановны стали подскакивать давление, дрожать руки, а память стала подводить – Алина взяла на себя всё. Без напоминаний. Квитанции? Алина. Очередь в поликлинике? Алина. Уколы и таблетки? Только Алина.
А ведь у старухи была дочь – родная мать Алины. С квартирой в центре, новой «Ладой» и должностью в администрации. Но за двенадцать лет она ни разу не принесла даже банки солёных огурцов, не то что кастрюлю щей.
Недавно Алину сократили. Как всегда – без предупреждения. Накопления таяли на глазах, и она поняла: ипотеку ей не светит. Впервые в жизни она заговорила о том, от чего у неё сжималось горло. В ту субботу она, как обычно, вымыла полы, развесила бельё, заварила липовый чай. Потом села на краю дивана и сказала, стараясь, чтобы голос не дрогнул:
«Бабушка, я ничего не требую. Но может… перепишешь квартиру на меня? Не сейчас, а позже. Ты же знаешь, как я тебя люблю. Не хочу с ребёнком по углам скитаться. Я ведь для тебя как родная…»
Ответ врезался, как пощёчина:
«Нет, Алина. Квартира – дочери. Твоей матери. Как положено. А там – пусть сама решает».
Алина не нашлась, что ответить. В ушах звенело, будто все эти годы – вымытые полы, перевязанные раны, ночи у постели во время гриппа – оказались пустым местом.
Она ушла, не попрощавшись. С тех пор прошла неделя, а она всё не может заставить себя снова переступить порог бабушкиной квартиры. Сидит, глядит в стену и шепчет:
«Я ведь ничего не просила все эти годы. Разве я недостойна? Разве плохо хотеть крышу над головой для Маши? Почему бабушка, которая столько раз называла меня родной, вдруг увидела во мне корыстницу?»
А я… я не знаю, что ответить. Галину Степановну знаю с детства. Женщина строгая, закостенелая в своих правилах. Для неё главное – «порядок». Кто бы ни ухаживал – жильё должно перейти по крови, дочери. Всё остальное, как она говорит, «обычный человеческий долг», а не сделка.
Но разве любовь меряют генами? Разве не тот близок, кто отдавал сердце без остатка?
Теперь Алина в тупике. Не хочет обижать бабушку, но и притворяться, будто не ранена в самое сердце – не может.
Я не осуждаю ни её, ни старуху. Возможно, Галина Степановна просто боится. Боится признать, что дочь ей уже чужая, а внучка – роднее крови. Боится, что одна подпись расколет семью. Боится перемен.
А Алина… Алина по-прежнему варит гречневый суп. Но теперь – только для Маши. И учит её: «Будь благодарной. Потому что чёрная неблагодарность – страшнее ножа».