Как только мне исполнилось восемнадцать, я внезапно выскользнула замуж, будто кто-то толкнул меня за порог, и сама не поняла, как очутилась по другую сторону жизни. Новая глава совершенно непохожая на прежнее детство требовала знакомства с отцом и матерью моего юного мужа, который сам был такой же растерянный и неуклюжий, как я. Мы оба вылетели из родного гнезда, толком не размахнув крылья.
В одно прохладное утро, когда тётка Аня заботливо укладывала мне в тарелку кусок ржаного каравая и уговаривала добавить меду, к нам в кухню а может, это была сырая прихожая с видом на серый двор заглянула соседка, бабушка Варвара. Она грустно покачала головой, наблюдая за моим завтраком, и с укором сказала:
Балованная у вас девица, Анюта, ни горя, ни печали не ведала, вот увидишь, невестка, свекровь-то ей кровь испортит!
Ой, хватит тебе стращать дитя, оборвала тетя Аня, отмахнувшись.
Я действительно не встречалась с обидами, ведь наша странная, будто нарисованная в небе семья, состояла из прабабки Марии и её трёх дочерей. Моя мать младшая Евгения, а родная душа и выдумщица Аня, как с киноварью на щёках. Мужчин не стало после войны остались только женщины и дети, окутанные лаской и заботой чуть ли не до одури.
Меня самую младшую баловали особенно охотно. Бабушка Варвара права: слово “свекровь” звучало для меня пронзительно, почти колдовски, обрастая в воображении зазубринами и шипами, обещанием бед. Меня резало по памяти его звучание, прорастало иголками в подсознание.
А свекровь оказалась статной, добродушной женщиной с ясными глазами и сильными руками. Она сказала с нежностью: “Проходи же, доченька”, и улыбка её была шире Волги. Она хлопотала по дому, угощала пирогами, потом звала во двор показывать свой, вроде акварели, огород, вытянутые грядки со стойкими ростками, и гордо тискала под бочок поросёнка Стёпку, который весело хрюкал ей в ответ.
Что, Стёпушка, умница, сейчас покормлю… шептала она так ласково, что я будто сама побывала на месте поросёнка.
Огород и поросёнок были мне до странности знакомы, как будто я бродила тут в детстве босиком. Все наши поросята почему-то всегда звались Стёпами, и с ними говорили с нежной ироничностью, так что я понемногу начала чувствовать себя как дома.
По утрам мужчины и мой муж, и его отец уходили работать на стройку за городом, а мы оставались вдвоём. Только это странное слово “свекровь” мешало мне, я не могла обратиться к ней, оно словно выросло между нами как стеклянная стена. Однажды, когда она похвалила моё имя Иринка, я неуклюже стала рассказывать ей о древней Ирине, мученице в русских былинах, и свекровь рассмеялась:
А ты меня так и зови Ирина, только добавь уважительно: Сергеевна. Мне приятно, а тебе удобно?
И в тот день исчезла последняя преграда, и я стала звать её Ирина Сергеевна, словно всё теперь встало на место. Жизнь наполнилась новым мягким светом: свекровь моя была удивительно проворна, едва я просыпалась уже белый хлеб с маслом на столе, полы блестят, а Стёпка чист, сыт и счастлив.
На крыльце, щурясь на солнце, она рассказывала, как таскала трех сыновей через войну, ходила валить деревья в лесопожарной команде по мобилизации, а дети потеряли хлебные карточки её вызвали в комитет, дали работу уборщицей в хлебном ларьке и разрешили собирать крошки. Так и пережили. Особенно жалела младшего моего мужа хлипкого и чахлого.
Я слушала, и у меня в голове всё катилось причудливыми узорами, становилось тесно от новых понятий и чувств. Всё будто наладилось до одного утра.
В тот туманное утро Ирина Сергеевна разбудила меня:
Доченька, бабы собрались в лес за ягодой, я тоже пойду, а ты Стёпку покормишь? Всё ему в клёпке приготовила.
Конечно, кивнула я, мужественно.
Очень скоро Стёпка взревел тонко и требовательно я, не совсем уверенно, отправилась к свинарнику, держа аккуратное ведёрко. Казалось бы, открывай дверь, высыпай корм и дело с концом. Но всё вышло по-иному.
Едва я приоткрыла калитку, как Стёпка с ловкостью акробата выбил дверь, вырвал корм и понёсся, сверкая пятками, прямо по аккуратным грядкам, ломая стебли и улюлюкая по-свински от восторга. Я стояла, замершая, немея от страха: ведь теперь я поняла, как легко разрушить всё доверие Ирины Сергеевны прямо в один миг, и что прощения не будет.
Я попыталась загнать Стёпку обратно в загон, хватала то за ухо, то за спину, но он был абсолютно счастлив, и легко ускользал от моих дрожащих рук. Тогда я попыталась его перехитрить: принесла хлеба, чем стала заманивать его ближе к калитке, всё подманивая, словом и улыбкой. Стёпка почти верил но в последний миг вновь бросался в пляс по грядкам, ломая теплицу, сминая помидорчики, которые любовно сеяла свекровь.
Слёзы текли по моему лицу, грязь липла к коже, бессилие всё больше затапливало душу. В порыве отчаянья вспомнила, как гладили домашних зверьков. Я подошла к пошатнувшемуся Стёпке, опустилась рядом, почесала ему пузо. Он вздохнул, вытянул ноги, и даже прикрыл глаза. Так и лежали мы, два существа совершенно опустошённые, среди разбитых грядок, в вязкой жаре.
Но вот резко щёлкнула калитка, и на двор вбежала Ирина Сергеевна:
Ай да сорванец, девчонку измучил! крикнула она, ухватила Стёпку за окорок и перетащила поперёк огорода прямо в загон.
Она помогла мне подняться, ледяная вода потекла по рукам, последнюю грязь смывала вместе с обидой и страхом. Вместе с этой водой куда-то пропало то страшное, колючее слово. Я невольно выдохнула:
Ой, мамочка моя…
Ирина Сергеевна расхохоталась, обняла меня крепко и повела в дом, где на столе уже ждали кислые ягоды и сладкий чай с мёдом.
О грядках мы почти не говорили она махнула руками:
Ерунда, доченька! Отрастёт всё, зелёное оно сильное. Сколько нам-то надо… Помидорчики выправятся, Стёпка побегал и ладно. Иди отдыхай, пока мужики не вернулись, я суп поставлю. Сила женщинам нужна, а беды уйдут.
Я так и не узнала, кто её наградил этим терпением, откуда у неё столько нежности и умения прощать. Но теперь я знала, как и почему на Руси вырастают сильные, добрые сыновья и как по доброй воле такие матери отдают их в жёны чужим девчонкам, которым лишь бы не звать их сурово “свекровь”.
