Теперь он ест в столовой для бездомных, которую я финансирую. А тогда тарелка с ужином полетела в мусор. Звон фарфора о пластик заставил меня вздрогнуть.
«Твои котлеты даже Шарик жрать не будет», — усмехнулся Максим и показал на пса, который демонстративно отвернулся от протянутого куска.
Он вытер руки дорогим кухонным полотенцем, которое я купила в тон новой мебели. Максим всегда был одержим деталями, когда речь заходила о его имидже.
«Светлана, я же говорил: никакой домашней еды, когда я жду деловых партнёров. Это выглядит бедно».
Он выплюнул это слово, будто оно оставляло гнилостный привкус.
Я смотрела на его безупречно выглаженную рубашку, на дорогие часы, которые он не снимал даже дома. И впервые за долгие годы не чувствовала ни злости, ни желания оправдаться. Только холод. Пронизывающий, ледяной.
«Гости приходят через час, — продолжал он, не замечая моего состояния. — Закажи стейки из ресторана «Львов» и салат с морепродуктами. И приведи себя в порядок. Надень синее платье».
Он скользнул по мне взглядом.
«И убери волосы. Эта причёска делает тебя дешёвой».
Я молча кивнула. Одно механическое движение.
Пока он по телефону раздавал указания ассистенту, я медленно собирала осколки. Каждый из них был таким же острым, как его слова. Я не пыталась возражать. Зачем? Все мои попытки стать для него лучше заканчивались унижением. Мои курсы сомелье он высмеивал как «хобби для скучающих домохозяек». Мои попытки украсить квартиру называл безвкусицей. Моя еда, в которую я вкладывала не только силы, но и последнюю надежду на тепло, летела в помойку.
«Да, и возьми нормальное вино, — говорил он в трубку. — Но не то, которое Светлана пробовала на своих курсах. Настоящее».
Я встала, выбросила осколки и посмотрела на своё отражение в тёмном стекле духовки. Измученная женщина с потухшим взглядом. Женщина, которая слишком долго пыталась быть удобным предметом мебели.
Я пошла в спальню. Но не за синим платьем. Я открыла шкаф и достала дорожный чемодан.
Он позвонил через два часа, когда я уже устроилась в дешёвом отеле на окраине Киева. Я специально не поехала к подругам, чтобы он не нашёл меня сразу.
«Где ты?» — голос был спокойным, но под этим спокойствием пряталась угроза. Так хирург смотрит на опухоль перед тем, как вырезать её. — «Гости уже за столом, а хозяйки нет. Невежливо».
«Я не приеду, Максим».
«Что значит не приедешь? Ты надулась из-за котлет? Светлана, не веди себя как ребёнок. Возвращайся».
Он не просил. Он приказывал. Он был твёрдо уверен, что его слово — закон.
«Я подаю на развод».
В трубке повисла тишина. На фоне слышалась музыка и звон бокалов. Его вечер продолжался.
«Понятно, — произнёс он наконец с ледяной насмешкой. — Значит, хочешь показать характер. Хорошо. Играй в независимость. Посмотрим, насколько тебя хватит. На три дня?»
Он отключился. Он не поверил. Для него я была всего лишь вещью, которая временно дала сбой.
Через неделю мы встретились в его офисе. Он сидел во главе длинного стола, рядом — гладко выбритый адвокат с лицом покериста. Я пришла одна. Намеренно.
«Ну что, набегалась?» — Максим снисходительно улыбнулся. — «Я готов тебя простить. Если, конечно, ты извинишься».
Я молча положила документы о разводе на стол.
Улыбка исчезла. Он кивнул адвокату.
«Мой доверитель, — начал тот мягким голосом, — готов пойти навстречу. Учитывая ваше нестабильное эмоциональное состояние и отсутствие доходов».
Он пододвинул мне папку.
«Максим отдаёт вам вашу машину и готов платить алименты шесть месяцев. Более чем щедрая сумма, на которую можно снять скромное жильё и найти работу».
Я открыла папку. Сумма в гривнах была унизительной. Не крошки со стола — пыль под ним.
«Квартира, разумеется, останется Максиму, — продолжал адвокат. — Она куплена до брака. Бизнес принадлежит ему. Совместного имущества нет. Вы ведь не работали».
«Я вела хозяйство, — тихо, но твёрдо сказала я. — Я создала дом, в который он возвращался. Я организовывала приёмы, которые помогали ему заключать сделки».
Максим фыркнул.
«Дом? Приёмы? Светлана, не смеши меня. Любая домохозяйка справилась бы лучше и дешевле. Ты была просто симпатичным дополнением. Которое, кстати, в последнее время сильно потускнело».
Он хотел уязвить. И уязвил. Но не так, как ожидал. Вместо слёз во мне закипела злость.
«Я это не подпишу». Я отодвинула папку.
«Ты не понимаешь, — вмешался Максим, подавшись вперёд. Глаза его сузились. — Это не предложение. Это ультиматум. Либо ты берёшь эти деньги и тихо уходишь, либо не получишь ничего. У меня лучшие адвокаты. Они докажут, что ты жила за мой счёт. Как нахлебница».
Он смаковал это слово.
«Без меня ты никто. Ноль. Даже котлеты не умеешь нормально пожарить. Как ты собираешься тягаться со мной в суде?»
Я посмотрела на него. И впервые за годы видела перед собой не мужа, а чужого человека. И я видела не сильного мужчину, а испуганного, самовлюблённого мальчишку, который в панике боится потерять контроль.
«Увидимся в суде, Максим. И да, я приду не одна».
Я встала и пошла, чувствуя спиной его жгучий, полный ненависти взгляд.
Дверь за мной закрылась, отрезав прошлое. Я знала: он не смирится. Он попытается меня уничтожить. Но впервые в жизни я была готова.
Суд был быстрым и унизительным. Адвокаты Максима выставили меня инфантильной нахлебницей, которая после ссоры из-за «неудачного ужина» решила отомстить.
Мой адвокат — пожилая спокойная женщина — не спорила. Она просто представила доказательства: квитанции, выписки со счетов, чеки. Те самые чеки за продукты для «неподобающих» ужинов, счета за химчистку его костюмов перед важными встречами. Билеты на мероприятия, где он заводил нужные знакомства, — оплачены мной.
Это была кропотливая, скучная работа. Не чтобы доказать мой вклад в его бизнес — только одно: я не была нахлебницей. Я.
