Галина Васильевна, ребёнка надо дальше учить. Такие светлые головы встречаются редко. У неё особый дар к языкам, к литературе. Видели бы вы её сочинения!
Моей дочери было три года, когда я нашла её в грязи под старым мостом в Киевском парке. Воспитывала, как свою, хоть сплетни шептали за спиной. Сейчас она учительница в Харькове, а я всё живу в своей хате, перебирая воспоминания, как драгоценные бусины.
Полподо мной скрипит опять думаю, что пора поломку чинить, но руки не доходят. Села за стол, достала старый дневник. Страницы пожелтели, как осенний лист, но чернила всё ещё хранят мысли. За окном метёт, берёза стучит веткой, будто просит в гости.
Что ты так возмутилась? говорю себе. Подожди, весна придёт.
Смеху нет разговаривать с деревом, но когда живёшь одна, всё кажется живым. После тяжёлых дней я осталась вдовой мой Степан погиб. Последнее его письмо я берегу, пожелтевшее от времени, погнутое в уголках, перечитываю вновь и вновь. Он писал, что скоро вернётся, что любит меня, что будем счастливы А через неделю я узнала, что нет.
Брать детей Бог не дал, может, и к лучшему в те годы прокормить было трудно. Глава колхоза, Николай Иванович, успокаивал меня:
Не печалься, Галина. Ты ещё молода, выйдешь замуж.
Я больше не пойду замуж, твёрдо ответила я. Однажды полюбила, хватит.
В колхозе я трудилась от зари до заката. Бригадир Петрович иногда крикал:
Галина Васильевна, иди домой, время уже позднее!
Успею, отвечаю, пока руки работают, душа не стареет.
Моё хозяйство было небольшим: коза Манька, упёртая, как я сама. Пять курочек будили меня поутру лучше любого петуха. Соседка Клавдия часто подшучивала:
Ты, мол, не индейка? Почему твои куры раньше всех кричат?
Город держала картошку, морковь, свёклу. Всё своё, из земли. Осенью делала засолки солёные огурцы, маринованные помидоры, грибы. Зимой открывала банку, и будто лето возвращалось в дом.
Тот день помню, как вчера. Март был сырым, мокрым. С утра моросил дождь, к вечеру подмёрзло. Пошла в лес за дровами, печь надо было топить. После зимних бурь валежа было много, только собирай. Собрала кучу, шла домой по старому мосту, услышала плач. Сначала подумала, что ветер шалит, но нет, ясно слышно детский всхлип.
Спустилась под мост, вижу маленькую девочку в грязи, платье мокрое, порванное, глаза испуганные. Как только увидела меня, замолчала, только дрожала, как осиновый лист.
Чья ты, малышка? спросила тихо, чтоб не испугать ещё сильнее.
Молчала, лишь щурила глаза. Губы синие от холода, руки красные, опухшие.
Замёрзла совсем, пробормотала я себе. Давай-ка я тебя домой занесу, согреешься.
Подняла её на руки лёгкая, как перышко. Завернула в свою шапку, прижала к груди. А сама думала: что за мать такая, что ребёнка под мостом оставила? Не укладывается в голове.
Дрова бросать уже не было нужды. По дороге ребёнок молчал, лишь крепко держал мои замёрзшие пальцы за шею.
Принесла в хату, соседи сразу подбежали:
Господи, Галина, откуда ты её взяла?
Под мостом нашла, отвечаю. Брошена, видно.
Ох, какая трагедия воскликнула Клавдия. Что будешь с ней делать?
Что? оставлю у себя.
Ты что, Галина, совсем с ума сошла? вмешалась старушка Мотя. Куда тебе ребёнок? На что будешь её кормить?
На то, что Бог даст, и проживу, отрезала я.
Сначала разожгла печь как можно горячее, начала воду нагревать. Девочка вся в синяках, хрупкая, ребра торчали. Вмыла её в тёплой воде, завернула в старый свитер другого детского одежды в хате не было.
Хочешь поесть? спросила.
Кивнула робко. Наложила ей вчерашний борщ, отрезала хлеб. Ела жадно, но аккуратно видно, что не улица, а домовая девочка.
Как тебя зовут?
Молчала. Не знала, может, боится, а может, и говорить не умеет.
Положила её спать на свою кровать, сама села на лавку. Ночью несколько раз просыпалась, проверять, как она спит. Спала, свернувшись калачиком, в сне всхлипывала.
Утром пошла в сельсовет, заявить о находке. Глава, Иван Степанович, только руками размахнул:
Нет заявок о пропаже ребёнка. Может, кто из города подкинул
Что теперь делать?
По закону ребёнка надо в детдом. Я сегодня позвоню в район.
Сердце сжалось:
Подожди, Степанович. Дай мне время может, родители появятся. А пока я её у себя оставлю.
Галина Васильевна, хорошенько подумай
Не о чём думать. Решено.
Назвала её Марией в честь своей матери. Думала, может, родители придут, но так никого не было. И слава Богу я к ней всей душой привязалась.
Сначала было трудно она совсем не говорила, лишь глазами искала по хате, будто чтото ищет. Ночами просыпалась в крике, дрожала. Я её к себе прижимала, гладила по голове:
Ничего, доченька, ничего. Теперь всё будет хорошо.
Из старых тканей сшила ей одежду, раскрасила в яркие цвета синий, зелёный, красный. Несложно, но весело. Клавдия, увидев, хлопнула руками:
Ой, Галина, у тебя золотые руки! Я думала, только лопатой умеешь владеть.
Жизнь учит и швеей быть, и няней, отвечаю, радуясь похвале.
Но не все в селе были добры. Особенно баба Мотя:
Не добро это, Галина. Подобный случай в дом взять беду зовёт. Видимо, мать её недостойна была, вот и бросила. Яблоко от яблони
Замолчи, Мотя! перебила я. Не тебе чужие грехи судить. А девочка теперь моя, и точка.
Глава колхоза тоже сначала хмурился:
Подумай, Галина Васильевна, может, в детдом её? Там и накормят, и оденут как следует.
А кто её будет любить? спросила я. В детдоме без неё хватает сирот.
Он помахал рукой, но потом стал помогать: молоко принесёт, крупы.
Мария постепенно оттаивала. Сначала слова появлялись по одному, потом целыми предложениями. Памята́ю, как впервые засмеялась я сорвалась со стула, когда вешала занавески. Сидела на полу, стонала, а она рассмеялась звонко, детски. Смех мой тоже прошёл.
На огороде помогала. Дала ей маленькую лопатку она шла важным шагом, подражая. Всё больше сорняков в грядках тянула, чем выкапывала. Но я не ругалась радовалась, что жизнь в ней просыпается.
Потом беда: Мария заболела высокой жарой. Лежала, вся красная, блудила. Я к нашему фельдшеру, Семёну Петровичу:
Ради Христа, помоги!
Он лишь руками размахивал:
Какие лекарства, Галина? У меня на весь колхоз три таблетки аспирина. Жди, может, через неделю привезут.
Через неделю? крикнула я. Она может не дожить до утра!
Потекла я в район, девять километров по болоту. Сапоги порвались, ноги в мозолях, но дошла. В больнице молодой врач, Алексей Михайлович, посмотрел на меня запачканную, мокрую:
Подождите здесь.
Принёс лекарства, объяснил, как давать:
Деньги не нужны, сказал, только выводите ребёнка.
Три дня я не отходила от её кровати, шептала молитвы, меняла повязки. На четвёртый день жар спал, она открыла глаза и тихо сказала:
Мамочка, хочу пить.
Мамочка Впервые она меня так назвала. Я заплакала от радости, от усталости, от всего сразу. Она же стирала слёзы:
Мамочка, а ты что? Болит?
Нет, отвечала я, это от радости, доченька.
После той болезни она стала иной нежной, разговорчивой. Потом пошла в школу, учительница её хвалила:
Такая одарённая девочка, всё схватывает сразу!
Селяне привыкли, шёпот исчез. Даже баба Мотя смягчилась, стала угощать её пирогами. Особенно полюбила Марию после того случая, когда та помогла ей разжечь печь в лютый мороз. Бабушка простудилась, дрова не собрала. Мария предложила:
Мамочка, пойдем к бабе Мотье? Ей же одной холодно.
Так подружились старая ворчунья и моя девочка. Мотя угощала её сказками, учила вязать, и больше никогда не упоминала о «подкидыше» и плохой крови.
Шло время. Марии исполнилось девять, когда она впервые заговорила о мосте. Сидели вечером, я штопала чулки, она колыбела свою тканевую куклу, самодельную.
Мамочка, помнишь, как ты меня нашла?
Сердце ёкнуло, но я не показала:
Помню, дочь.
Я тоже помню немного. Было холодно, страшно. Какаято женщина плакала, а потом ушла.
Палки вырвались из моих рук. Она продолжала:
Я её лицо не помню, только синюю шапочку. И всё время повторяла: «Прости меня, прости»
Мария
Не думай, мамочка, я не грущу. Иногда вспоминаю. А знаешь что? вдруг улыбнулась. Я рада, что ты меня тогда нашла.
Обвила её крепко, в груди у неё комок. Сколько раз думала кто была та женщина в синей шапке? Что заставило её бросить ребёнка под мостом? Может, голодала, может, муж пил В жизни всякое бывает. Не мне судить.
Той ночью долго не могла заснуть, размышляла, как судьба крутит. Жила одна, казалось, жизнь меня лишила, наказала одиночеством. А оказалось, всё готовило к главному чтобы было кому взять и согреть заброшенное дитя.
С той ночи Мария часто спрашивала о своём прошлом. Я ничего не скрывала, лишь старалась объяснить так, чтобы не ранить:
Знаешь, дочь, иногда люди попадают в такие обстоятельства, что выбора почти нет. Может, твоя мать сильно страдала, приняв такое решение.
А ты бы так никогда не сделала? спрашивала, вглядываясь в глаза.
Никогда, твёрдо отвечала. Ты моё счастье, моя радость.
Годы летели незаметно. Мария в школе была первой ученицей, часто бегала домой:
Мамочка, мамочка! Сегодня у доски читала стих, а Мария Петровна сказала, что у меня талант!
Наша учительница, Мария Петровна, часто говорила мне:
Галина Васильевна, ребёнку надо дальше учиться. Такие светлые головы редки. У неё особый дар к языкам, к литературе. Видели бы вы её работы!
Куда её учить? вздыхала я. У нас нет денег
Я помогу подготовиться бесплатно. Грех такие способности зарывать.
Мария Петровна стала заниматься с Марией дополнительно. Вечерами они сидели в нашей хате, склоняясь над книгами. Я им приносила чай с малиновым вареньем, слушала, как они обсуждают Пушкина, Лермонтова, Толстого. Сердце радовалось моя девочка всё схватывает, всё понимает.
В девятом классе Мария впервые влюбилась в нового парня из их класса, переехавшего в село с родителями. Я переживала страшно, она писала стихи в тетради, пряча их под подушку. Я делала вид, что ничего не замечаю, но сердце болело первая любовь, всегда такая горькая, неразделённая.
После выпускного Мария подала документы в педагогический вуз. Я отдала все свои деньги, что были, даже продала корову жалко было Зорьку, но что поделать.
Не надо, мамо, возразила Мария. Как же без коровы?
Ничего, дочь, проживу. Есть картошка, куры несут. А тебе учиться надо.
Когда пришло письмо о зачислении, всё село радовалось. Даже глава колхоза пришёл поздравлять:
Молодец, Галина! Воспитала дочь, ученицу. Теперь у нас в селе будет своя студентка.
Помню день, когда она уезжала. Стояли на остановке, ждём автобус. Она меня обняла, слёзы текли.
Буду писать тебе каждую неделю, мамо. И приезжать на каникулы.
Конечно, будешь писать, сказала я, а сердце разрывалось.
Автобус исчез за поворотом, а я всё стояла на остановке. Подошла Клавдия, обняла за плечо:
Пойдём, Галина, дома дел немало.
Знаешь, Клаво, говорю, я счастлива. У меня дети родные, а в сердце дар от Бога.
СдержалаИ теперь, когда солнце озаряет старый мост, я улыбаюсь, вспоминая, как одна случайная встреча изменила судьбы многих поколений.
