Самое важное
Температура у Алисы взлетела резко чуть сердце не остановилось, когда градусник показал сорок с лишним. Едва Ирина осознала цифру сорок и пять как дочка начала трястись в судорогах так, будто током её било. Алиса выгибала спину, глаза закатывались, рты у Ирины дрожали, голос застрял в горле только бы спасти, только бы не сдаться этому ужасу.
У Алисы вырвалось пеной через губы, сохраняясь дыхание, будто что-то страшное душило её изнутри. Ирина с трудом раскрыла ей рот пальцы тряслись, словно чужие. А потом Алиса резко обмякла, провалилась куда-то, где нет страха и боли. Прошло минут пять, может десять сама Ирина не запомнила, время прыгало не по минутам, а по биению её собственного сердца, что отдавалось в висках.
Она ловила каждое дыхание Алисы, пыталась удержать ей голову, чтобы язык не ушёл назад и не перекрыл ей путь к жизни. Всё исчезло вокруг осталось лишь одно: Алиса должна вдохнуть. Алиса должна вернуться.
Ирина кричала. В кухню. В стены. В безмолвие замирающей квартиры. В небо за окном.
Кричала в телефон звонила по 103, громко, отчаянно называла имя своей дочери, будто этим криком сможет удержать её на этом свете.
Между рыданиями позвонила мужу:
Алиса Алиса чуть не
Голос предательски сорвался.
Максим в трубке расслышал только страшное слово: умерла.
Кажется, у него в груди что-то разорвалось. Вся энергия, все мысли вышли через кончики пальцев. Его скрутило, ноги подогнулись, он соскользнул по стене на холодный пол, будто кирпичный дом рухнул и засосал его вместе с собой.
Его друзья и коллеги пытались поднять, давали воды, капли сердечные кто-то гладил по плечу. Но всё это разбивалось о его отчаяние, как незначительный шум о пустоту бетонного подвала.
Максим только дрожал. Пальцы стучали о стакан, губы посерели. Вместо слов вырывались стоны страшные, ломанные:
М-мм мммерла А-лиса умер-ла
Шеф, Виталий Сергеевич, не дожидаясь ничего, заломил Максима под руку, потащил к своему громадному внедорожнику. Хлопнула дверца, внутри всё задрожало.
Куда ехать?! чуть не кричал он, глядя прямо в глаза Максиму, пытаясь достучаться сквозь пелену.
Максим не слышал. Минуту сидел, ослепший, с раскрытыми, пустыми глазами словно не здесь, а между мирами.
Детская больница на Серафимовича выдавил он сквозь боль, через судороги страха и отчаяния.
Больница была далеко особенно, если каждая секунда вечность.
Виталий Сергеевич надавил на газ. Внедорожник кидало по проспекту, сигналы светофоров мелькали кошмаром. Красный, зелёный всё равно. На одном перекрёстке их чуть не снесла другая чёрная машина развернуло, визг шин, искры из-под тормозов. На каком-то сантиметре остались от смерти. Но Максим не заметил.
Он давил себе кулаком рот, чтобы не сорваться на вой, слёзы катились по щекам, и вдруг всё озарилось вспышкой памяти.
Алисе три года. Она болеет, градусник показывает за сорок, скорая приезжает. Советуют свечи. Маленькая Алиса в пижаме с медвежатами стояла мокрая, горяча как печка, уже не в силах сопротивляться. Ирина упрашивала её полчаса, а потом Алиса сказала так грустно:
Ладно, ставь только не зажигай!
Максим тогда готов был сесть на пол и хохотать пару дней назад они были в храме, и Алиса запомнила, что свечи можно только зажигать.
Дальше длинная вечерняя трасса Петербурга: мокрый асфальт, фонари, всё вокруг чёрное, как ночь. В голове всё громче стучат образы.
Алиса лезет на шкаф ловкая, упрямая, как обезьянка. Дотянулась, шкаф качнулся, Ирина закричала, Максим бросился спасать слишком поздно. Грохот. Страх, слёзы и огромная плитка шоколада, которую они выдали в качестве талисмана от боли.
Алиса смахнула слезы рукавом и тут же спросила:
Можно мне две?
Для неё шоколад аварийная кнопка счастья. Максим подумал: вот давали бы шоколадку в каждом отделении реанимации люди бы перестали умирать.
Сумерки. Лампа, мягкий свет. Ирина говорит:
Завтра, доченька, сходим в церковь, свечку за здоровье поставим.
Алиса смотрит с серьёзными глазами:
В попу, что ли?..
Ирина залилась смехом, а Алиса смотрела на родителей как на чудаков. Именно такие моменты и есть сама жизнь. Такое простое счастье.
Виталий Сергеевич, наконец, резко свернул к больнице. Въехали, машина встала, будто не смела задерживаться.
– Алиса жива, – встретила их взволнованная медсестра, – сразу в реанимацию, врачи ничего не рассказывают.
Ирину пропустили к дочери, а Максиму осталось только ждать и молиться…
Полночь. Время во дворе застыло, только редкая машина проезжала по проспекту, освещая снежную слепую ночь. Максим нашёл глазами окно палаты на втором этаже и застыл казалось, сам леденеет вместе с этим окном.
В тёмном окне появилось лицо Ирины. Она стояла, руки по швам, смотрела прямо сквозь стекло прямо на него. Ни жеста, ни слова, телефон молчит. Максим помахал рукой, будто отгоняя страх. Позвонил не берёт. Она стояла, словно сама жизнь, не желающая исчезнуть.
И вдруг телефон зазвонил. Резко, коротко.
Зайдите, тихий голос, и сразу гудки.
Ужас накатил густо, как вязкий холод ноги каменные, ступни прилипли к земле, всё тело не слушается, будто земля не хочет отпускать на встречу ужасу.
Дверь открылась. Из коридора вышла молодая, очень усталая медсестра, в белом халате, с синими кругами под глазами.
Она подошла к Максиму, склонилась и спокойно, почти шёпотом, но отчётливо сказала:
Будет жить. Всё позади
Мир покачнулся, дыхание сбилось. Плечи затряслись, руки зависли между жизнью и небом, хотелось хоть слово сказать спасибо, Боже, хоть звук выдохнуть. Но рот только дрожал, слёзы горячие катились по щекам.
После той ночи многое в жизни Максима исчезло без следа: страх быть нелепым, неудач, увольнения. Важно стало только одно чувство той тёмной полоски, которая едва не разделила мир на «до» и «после». И память о ночи, когда родная душа чуть не растворилась в этой тьме.
Всё остальное деньги, слава, суета, стало просто шумом перед подлинной тишиной.
