МУЖИК С ПРИЦЕПОМ
Будто во сне, сквозь завывание зимнего ветра и střук дождя со снегом по стеклу, я стою в своем медпункте где-то под Полтавой печка потрескивает, тянет янтарный свет теней по стенам, тепло будто окутывает ватным одеялом. Уже собиралась уходить в свой сон, как вдруг дверь заныла, и прямо из ноябрьской стужи вырос во дворе Фёдор Архипов. Громадный, плечистый, но сейчас его согнуло, будто тот самый ветер чуть не унес прочь. А на руках крошка-девочка, его дочка, Дария.
Положил он Дашу на кушетку, а сам к стене прильнул деревянно, будто простоял так всю свою жизнь на посту. Смотрю: лицо у девочки жаром пылает, губы пересохли, трещинки на них, а она мелко, как осиновый лист, дрожит и всё шепчет: «Мама… мамочка…» Да ей и пяти не было в ту пору. Температуру бережно померила аж до сорока! Дыхание у меня сперло.
Федя, чего ты тянул? Давно у неё такое? спрашиваю сквозь тревогу, уже ампулу ломаю между пальцами, шприц собираю.
Он молчит, смотрит в пол по щекам небритым судорогой ходят желваки, руки в белых кулаках. Я тогда поняла: лечить надо тут обоих, а его раны глубже любой лихорадки. Сделала укол, груди у ребенка разогрела, водицы дала. Дашенька стихла, дыхание выровнялось, и я села рядом, глажу по горячему лбу, тихонько Фёдору:
Оставайтесь. По такой непогоде не уходите. На диване приютишься, я посижу, подежурю.
Он головой кивнул, только места не покинул стоял до рассвета столбом, словно привидение у стены. А я всю ночь то холодный компресс меняю, то чаек тёплый даю Даше, и думаю…
Фёдору жители деревни нашёптывали судьбу разную. Год назад жена его, Марьяна, утонула. Красивая была, звонкая, как весенний колокольчик. А после смерти её Фёдор будто в сосновом тумане застрял: всё делал работал, дом держал, дочку одевал, но глаз пустой, без света и смысла. Людям едва кивал.
Говорили местные, будто в тот злополучный день поругались они у реки. Как бы не оступилось слово за рюмкой, вот и шагнула она, не доглядев, прямо в холодную воду. А Фёдор с тех пор и капли не пьёт, не легче ведь стало: вина сожгла его душу пуще вогня. Может, потому и смотрели на него с дочкой, как на мужика с прицепом. Только этот прицеп не ребёнок, беда, что таскалась за ним тенью.
К утру Даше стало легче температура упала, глаза открыла, будто васильки мамины, и взгляд летучий то на меня, то на отца, а губки опять дрожат. Фёдор подошёл, неуклюже погладил её по руке и сразу отстранился, словно обожгло. Боялся он этой девочки в ней же отражалась его Марьяна, тоска вся.
Оставила я их ещё на сутки. Отварила куриного бульона, ложечкой кормила Дарью ела молча, послушно, и слова не скажет. Фёдор с ней ещё молчальней. Суп нальёт, косичку заплетёт огромными пальцами молчит, и всё. В том молчании их, говорят, воздух в избе звоном отдавался.
Пошли недели Дарья оправилась, но я за ними приглядывала. То пирожки занесу, то варенье, будто некуда деть, а сама смотрю: люди живут, как тени друг от друга. Льда стена между ними выросла не видно, чтоб кто её растопить мог.
И тут, весной, заявилась к нам учительница Лидия Васильевна, из Киева. Тихая, интеллигентная, с грустинкой в глазах. Видно, свою боль с собой принесла не с хорошей жизни такие едут на Милоградщину. Стала малышей учить, Дарья к ней попала.
И зародился после этой встречи в их сне лучик Лидия сразу разглядела в Даше молчаливую тоску. Понемножку, осторожно, растапливала её сердце: принесёт книжку с картинками, подарит цветные карандаши, после уроков сказку читает. Дарья к ней прильнула.
Раз как-то захожу я в школу: давление директору мерять, смотрю сидят в пустом классе вдвоём. Лидия читает, а Даша слушает, уткнувшись в плечо, и на лице у неё чистая радость такой я прежде не видала.
Фёдор сперва сердился на это. За дочкой приходит, видит: Лидия тут как тут, и каменеет лицом. «Домой!» рявкнет, уводит Дарью молча. Лидии ни «здравствуйте», ни «до свидания». Для него любая забота жалость, а жалость пуще пощёчины.
Один раз пересеклись у магазина. Лидия с Дашей мороженое едят. Фёдор вышел, увидел, насупился:
Фёдор Игнатьевич, добрый вечер. Вашу дочку балуем! улыбается Лидия светло.
Он глянул исподлобья, выхватил мороженое из рук Дарьи, в мусорку кинул.
Не надо. Сами разберёмся.
Дашенька заплакала, Лидия застыла, а в глазах и обида, и печаль. Фёдор ушёл, таща за собой рыдающую Дарью. Сердце разорвалось: эх, Фёдор, что ж ты творишь, сам себе и ребёнку дни калечишь.
Поздно вечером он пожаловал ко мне: «Сердце давит, Семёновна…» Я ему стакан водички и села напротив.
Тебе душа болит, Фёдор, не сердце. Думаешь, молчанием убережёшь дочь? Ты её разрушаешь. Ей слово доброе нужно, тепло а не ледяная тишина. Любовь она не только в борще, она в глазах, в прикосновении…
Он слушал, не поднимая головы, потом взглянул и в этих глазах было столько тоски, что и мне стало туго дышать.
Не могу… только и выдавил. Не умею…
И ушёл. Я еще долго глядела в ночь, в его несбыточные сны. Иногда простить другого легче, чем себя…
А потом пришёл день, как в перевернутом сне: конец мая, воздух густой, пахнет черёмухой, свежестью тёмных украинских садов. Лидия снова осталась с Дашей после уроков на крыльце рисуют. Нарисовала Дарья дом, солнце, рядом огромная фигура отец, а рядом с ним чёрное пятно, выведенное грифелем.
Лидия долго смотрела на этот рисунок, потом взяла Дарью за руку, и пошли они к дому Архиповых. Я шла мимо хотела узнать, не надо ли чего. Лидия мнётся у калитки, не решается войти. Фёдор во дворе дрова колет зло, с остервенением, только щепки летят.
Лидия всё-таки переступает порог. Фёдор выключил пилу, обернулся.
Я же просил…
Простите. Я не к вам, а Дарью привела. Только хочу, чтобы вы кое-что узнали, говорит она спокойно.
И начинает говорить: про то, как муж у неё погиб, любимый больше жизни, как год она свет не видела, в ожидании только одной забвения. Как винила себя, что пустила его в тот день, что не удержала. И как однажды поняла, что если останется в своём горе предаст его любовь, его память.
Живых жалеть надо, Фёдор Игнатьевич. Жить с мертвыми нельзя, когда рядом те, кому ты по-настоящему нужен.
Фёдор стоял, и маска сползла с лица. Потом закрыл лицо руками, затрясся. Не плакал трясся всем телом, как в лихорадке.
Это всё я, виноват… габаритным голосом, сквозь пальцы. Не ругались мы… Смеялись, а она в воду полезла… ледяная… Я кричал, а она смеялась… потом поскользнулась… Я не смог… не смог спасти…
В это время Дарья вышла на крыльцо. Смотрела на отца, в глазах ни грусти, ни страха только детская жалость, не по возрасту мудрая.
Обняла она его огромные ноги тоненькими ручками:
Папа, не плачь. Мама там, на облачке, смотрит. Она не сердится…
И Фёдор рухнул перед дочкой на колени, обнял и впервые за всё время прорвалось всё: рыдал навзрыд, голову спрятал от тоски, а Дарья гладила отца, шептала: «Не плачь, папочка, не плачь…»
Лидия рядом стояла, и тоже слёзы лились. Но это были уже другие слёзы очищающие, освобождающие.
Пошло время: лето сменилось осенью, потом снова весна проступила сквозь сон. И в нашем Милоградщине стало на одну семью больше. Не по документам, по-настоящему.
Сижу я как-то у калитки, греюсь под солнцем. Гляжу идут по улице. Фёдор, Лидия и Дарья. Идут не спеша, держатся за руки. Дарья болтает без умолку, звонко смеется, смех разносится по двору, как солнечный дождик.
А Фёдор… как будто другой человек. Глаза светятся, улыбается так, будто в груди у него наконец-то поселилось счастье. Поравнялись со мной, остановились.
Здравия, Семёновна, говорит Фёдор, а голос тёплый, как июнь.
Дарья протянула мне букет полевых ромашек:
Это вам!
Взяла цветы слёзы на глазах, сердце радуется: скинул человек страшный прицеп, или совместно помогли ему. Любовь помогла, и детская, и женская.
Пошли они дальше, к реке. Теперь для них река не боль, а просто река, где можно посидеть, посмотреть, как вода уносит всё плохое в забвение.
А вы как думаете, дорогие мои? Может ли человек сам выплыть из болота горя, или обязательно нужна рука другого, чтобы спасти?.
