Помню, как сейчас, тот ноябрьский вечер в Чернигове. За окном дождь с мокрым снегом, ветер по улицам гоняет мусор, в трубе тянет завывания, совсем как в голодные годы, а у меня в медпункте гарячеет печка, уютно и светло. Уже было собралась домой, как дверь медленно скрипнула, и на пороге возник Пётр Михайлович Ковалёв. Сам рослый, плотный мужик, а держится так, что будто любая метель может его свалить. На руках у него маленький свёрток: дочь, Нина.
Пётр положил Нину на кушетку, отошёл к стене и окоченел, точно памятник. Глядела я на девочку, а сердце у меня ушло в пятки. Всё личико у неё огнём горит, губы потрескались, дрожит мелко и тихонько шепчет: «Мама мамочка» Ещё четырёх лет девчонке нет. Померила температуру ну, батюшки, почти сорок!
Петя, чего же ты ждал? Сколько она уже такая? спрашиваю строго, а сама уже вскрываю ампулу, готовлю шприц.
А он молчит. Глаза в пол, челюсть на взводе, щёки небритые, руки в кулаки, что даже пальцы побелели. Прямо видно: не здесь он, не со мной, а где-то в своей беде. Я подумала: лечить тут надо не только ребёнка. Душа у этого мужика в клочья, и шрамы на ней похуже любой простуды.
Сделала укол, растёрла девчонку. Она потихоньку утихла, дышит ровнее. Я присела рядом, глажу её по горячему лбу, и тихонько говорю Петру:
Оставайтесь. Куда вам в такую погоду? Ляжете на диване, я посижу с ней, присмотрю.
Он только мотнул головой, но с места не двинулся. Так и простоял у стены до самого рассвета, точно часовой на посту. Нина всю ночь под моим присмотром: то компресс сменю, то напою водичкой. Думаю, всё думаю
Про Петра в селе говорили разное. Год назад утонула его жена, Варвара. Красивая была женщина, весёлая, что соловей весной. После её смерти Пётр будто окаменел. Работает за троих, домуху держит в порядке, за дочкой ухаживает, а в глазах мрак. Ни слова лишнего никому. Поздоровается через силу и прочь.
Что только не судачили: будто поссорились на берегу, будто выпивший Пётр обидел жену словом вот она и шагнула с горя в реку. Не остановил С тех пор, честно говоря, не пьёт совсем, но вина она ведь сильнее любой самогонки может зацепить душу. Глядело село на него с Ниной, как на мужика с прицепом. Только не девочка у него прицепом, а беда, за спиной тащится.
К утру Нине полегчало, температура упала. Открыла глазки васильковые, точно у матери. Взглянула на меня, потом на отца, губы вновь дрожат. Пётр подошёл, потрогал неуклюже её руку, тут же отдёрнул будто обжёгся. Он боялся собственной дочки! В ней вся его Варвара, вся боль.
Держала их у себя ещё ночь. Сварила куриный бульон, Нину с ложечки кормила не спорит, ест тихо. С той самой трагедии девочка почти не говорит, только да и нет. Пётр и того меньше: нальёт супа, отрежет хлеба молчит. Заплетёт косу своими крепкими, шершавыми руками молчит. И этим их молчанием в доме будто колокольчик тоски звенел
Так и пошло. Нина выправилась, но я наведывалась то пирожками угощу, то варенья баночку под предлогом занесу. Смотрю живут, как чужие в одной избе. Меж ними ледяная стена, не видно никому, как её растопить.
Весной у нас в Чернигове появилась новая учительница Зинаида Сергеевна. Из самого Киева, интеллигентная, тихая, с грустью в светлых глазах. Видно было жизнь её тоже попряхала. Стала младших учить, Нина к ней в класс попала.
Порой так бывает: лучик и пробьёт темень. Зинаида Сергеевна сразу заметила Нину, её печаль почувствовала. Стала по чуть-чуть, понемногу, отогревать девочку: то книжку принесёт, то фломастеры. После уроков сказку почитает. И Нина к ней потянулась.
Заглянула я как-то в школу давление директору мерить, а вижу сидят вдвоём в классе; Зинаида читает, Нина головку прижала спокойствие на лице, светлая радость. Такой давно не видела.
Пётр поначалу этакому не рад был. Забирая дочь, видит рядом учительницу, леденеет лицом: Домой, говорит и тянет её. Ни добрый день, ни до свидания Зинаиде. В её доброте он жалость чувствовал, а это для него как удар по самолюбию.
Однажды случай свёл их у магазина. Зинаида с Ниной, мороженое в руках у девочки. Пётр увидел, нахмурился, мороженое в урну.
Не вмешивайтесь, справимся сами! буркнул и ушёл, Нина в слёзы, Зинаида застыла: и боль, и обида в глазах. Сердце у меня оборвалось. Эх ты, Пётр, головушка чугунная! Себе жизнь калечишь и ребёнка калечишь.
Вечером пришёл за корвалолом: Сердце давит. Я налила ему, сама села напротив.
Не сердце это, Пётр, это горе тебя гложет. Думаешь, молчанием дочку оберегаешь? Ты её, живую, холодом своей вины душишь. Любовь не только в борще, она во взгляде, в слове ласковом. А ты боишься даже посмотреть на неё. Прости ты Варвару, освободи себя живым жить надо!
Он голову опустил молчит, а в глазах тоска, будто вся земля ушла из-под ног.
Не могу, тётя Мария, не могу
И ушёл. А я долго думала: ведь часто другого простить легче, чем себя.
А потом случился день, всё изменивший. Май был, всё расцветало, запахи черёмухи и влажной земли. Зинаида с Ниной после уроков на крыльце школы рисовали. Девочка нарисовала дом, солнце, рядом высокий мужчина, отец, а возле него страшное чёрное пятно.
Зинаида увидела этот рисунок, взяла Нину за руку и повела к дому Ковалёвых. Я как раз мимо проходила вижу: стоит у калитки, не решается войти. Во дворе Пётр пилит дрова, сердито так щепки летят.
Зинаида вошла во двор, Пётр щёлкнул выключателем, обернулся, весь чёрнее тучи.
Зачем пришли? спросил.
Простите, мягко говорит Зинаида. Я не к вам, я Нину привела. Но должны знать одно.
И началась её исповедь. Тихо, слова будто на всю улицу звучат: про мужа, погибшего под Киевом в аварии, про год, прожитый в четырёх стенах, про вину, про боль, которой подавилась изнутри.
Я тоже винила себя, Пётр Михайлович. Казалось, если бы не отпустила, не поехал бы Жить с мёртвыми нельзя, когда рядом живые ждут. Я заставила себя ради него, ради нашего счастья.
Пётр стоял, будто молотком по голове. Лицо будто маска страдания. Потом закрыл лицо руками, задрожал, плечи тяжёлыми вздохами.
Я виноват прорычал он. Не ругались мы Смех, дурь, она в воду полезла, а я крикнул шутка. Подскользнулась, ударилась нырял, не спас Не уберёг
В этот момент на крыльцо вышла Нина. Ясные глаза, без страха, только огромная детская жалость.
Она подошла, обняла отца за ноги и тихо, чётко сказала:
Папа, не плачь. Мама смотрит с облака. Она не обижается.
Пётр рухнул на колени, прижал дочку, разревелся в полный голос, как мальчишка. А Нина гладила его по щеке, шептала: Не плачь, папочка. Рядом стояла Зинаида и тоже плакала слёзы не горя, а облегчения.
Время прошло. Осень сменилась весной. В нашем Чернигове стало на одну счастливую семью больше не по паспорту, а по-настоящему.
Сижу иногда на лавочке, солнце пригревает, вокруг цветущая вишня, пчёлы гудят. Гляжу идут по дороге Пётр, Зинаида и Нина, держатся за руки, Нина болтает и смеётся звонко. Пётр другой человек, улыбается тихо, радостно.
Остановились возле меня:
Здравствуйте, тётя Мария, молвит Пётр, и столько тепла в голосе.
Нина протягивает букетик одуванчиков:
Это вам!
А у меня на глазах слёзы. Отцепил он свою боль, или помогли ему? Любовь помогла и детская, и женская. Теперь и река для них просто река, а не место старых бед. Где можно помолчать и смотреть, как текущая вода уносит всё плохое.
Так вот, записываю, чтобы не забыть: человек один может долго барахтаться в своей беде, но выбраться по-настоящему часто только с чьей-то протянутой рукой. Без чужой доброты никак.
