10марта. Сегодня я перестала гладить Сергею рубашки после того, как он назвал мой труд «сидением дома».
Да от чего ты могла устать, Марина? От сериалов? От пятничных разговоров с подругами по телефону? сказал он, глядя на меня, когда я, выжатая как лимон после смены в офисе, приносила ему тарелку. У меня спина болит, потому что я держу на ней нашу семью, а вы, некоторые, просто лежите и наслаждаетесь жизнью!
Сергей бросил вилку на стол; она отскочила со звоном и упала на пол. Котлета, которую я жарила полчаса, чтобы получилась идеальная корочка, осталась нетронутой.
Я стояла у кухонной мойки, вода шумела, смывая пену, но я слышала лишь одно: «Просто сидят дома».
Серёжа, тихо закрыла я кран и обернулась к мужу, руки дрожали, я спрятала их в карманы фартука. Ты серьёзно? Думаешь, я всё время провожу перед телевизором?
Он откинулся на спинку стула, в глазах блеснул надменный снисхождённый взгляд, который всё чаще появлялся в последние месяцы.
У нас нет маленьких детей, Артём живёт в общежитии, квартира не дворец, а обычная «трешка». Что здесь убирать? Робот-пылесос работает, стиральная машина стирает, мультиварка готовит. Ты живёшь в «курорте», а я зарабатываю деньги, чтобы этот твой «курорт» финансировать. Я хочу возвращаться домой и видеть отдохнувшую жену, а не слышать её жалобы.
Я смотрела на него, с которым прожила двадцать пять лет, на его безупречно выглаженную светлоголубую рубашку в тонкую полоску. Вспомнила, как вчера стояла у гладильной доски сорок минут, разглаживая каждую складку, как утром спешно бегала на рынок за творогом для его любимых сырников. Вспомнила, как стирала зимнюю одежду, тащила тяжёлые сумки из магазина
Но он этого не видел. Для него чистый пол само собой, ужин дело мультиварки, а свежие рубашки, будто бы растут в шкафу.
Хорошо, шепнула я. Я тебя услышала. У меня «курорт», я просто сижу дома.
Вот и замечательно, что мы поняли друг друга, пробурчал Сергей, подобрав вилку с пола и бросив её в раковину. Дай чистую. И чай налей, только крепкий, а то в прошлый раз был какойто привкус.
Я безмолвно подала ему вилку, налив чай. Внутри меня чтото оборвалось. Нет был громкого крика, нет разбитой посуды просто стало холодно и пусто, будто в уютной кухне выпили окна в разгаре зимы.
Вечером, когда Сергей, сытый и довольный, устроился перед телевизором смотреть матч, я прошлась в спальню. Обычно в это время начиналась моя «вторая смена». Я достала гладильную доску, поставила утюг и взглянула на гору его рубашек, только что вышедших из стиральной машины, смятых и тяжёлых от отжима.
Робот стирает, вспомнила я его слова. А гладить он не умеет. Но ведь это мелочи, дело тех, кто «просто сидит дома» и «скучает от безделья».
Я выдернула шнур утюга, убрала доску в шкаф, аккуратно задвинула пачку мятой одежды в угол гардероба и прошептала себе в отражении: «Отдыхай, Марина, у тебя же «курорт».
Утро началось, как обычно: Сергей просыпается по будильнику, принимает душ, а я уже на кухне, потягивая кофе. На столе пакет мюсли и пакет молока.
Где омлет? спросил он, вытирая волосы полотенцем.
Не успела, ответила я, листая новостную ленту. Я же отдыхаю, решила подольше полежать, набраться сил перед дневным марафоном сериалов.
Сергей хмыкнул, решив, что я просто капризничаю после вчерашней ссоры, и пошёл к шкафу искать белую рубашку под запонки.
В корзине, ответила я, не отрываясь от экрана.
В корзине? Грязная? уточнил он.
Чистая, постиранная. Машина же стирает.
Он поперхнулся молоком, лицо его побледнело.
Хватит цирка, сказал он резко. Погладишь мне рубашку. Быстро.
Я подняла на него глаза, в них не было ни страха, ни обиды, лишь равнодушие.
Нет, Серёжа. Я не буду гладить. Это работа, а я, как ты заметил, не работаю. Я «сидит дома», но сидеть не значит стоять у раскалённого утюга часами. Техника стирает, пусть и гладит. Ты же мужчина, ты всё тащишь на себе. Утюг для тебя не тяжелей, чем ответственность за семью.
Ты издеваешься?! крикнул он. У меня совещание!
Я указала, где лежит утюг и доска. Он выбежал, ругаясь, но через десять минут вернулся в дверях, в рубашке с кривой складкой и скромным воротником.
Спасибо, жена! воскликнул он, бросив портфель в угол. Удружила!
Я допила кофе, собравшись, потому что сегодня планировала сходить в бассейн и встретиться с подругой. Курорт всё же курорт.
Вечером Сергей пришёл мрачный, рубашка ещё более помятая, как будто ночевал на вокзале.
Ну что, довольна? бросил он, бросив портфель в угол. Генеральный смотрел на меня весь день, спрашивал, не болела ли жена, раз я в таком виде.
Что ты ответил? спросила я, интересуясь.
Сказал, что жена решила «поиграть в феминистку». Есть что поесть или мне опять сухой корм?
Пельмени в морозилке. Магазинные, «Бульмени».
Он молча сварил их, съел прямо из кастрюли и ушёл в спальню, хлопнув дверью.
Неделя прошла, квартира постепенно погружалась в хаос: исчезли свежие полотенца, аромат выпечки, а главное глажка. Сергей пытался носить старую одежду из глубины шкафа, но запасы быстро иссякли. Он стал пробовать утюг, но рука держала его плохо: брюки вышли двойными стрелками, рубашки пожелтели, джемпер сгорел, а он кричал, обвиняя меня в диверсии.
Я же нашла время для себя: читала книги, гуляла в парке, сделала новую причёску, перестала сутулиться, будто сбросив с плеч тяжёлый мешок.
В пятницу вечером к нам пришёл Игорь Петрович, коллега Сергея, которого тот предупредил заранее.
Марина! крикнул Сергей, будто радостный ребёнок. Встречай гостей!
Я вышла в коридор в домашнем костюме с лёгким макияжем.
Добрый вечер, Игорь Петрович, улыбнулась я.
Ох, какая у тебя жена, Серёжа! восхитился он. Цветёт и пахнет! А ты жаловался, что она болеет.
Сергей смущённо позвал Игоря на кухню.
Проходи, проходи Марина, накрой, пожалуйста, чтонибудь.
У нас ничего нет, ответила я, могу заказать пиццу или роллы, доставка быстрая.
Он опешил, но в итоге заказал пиццу «Пепперони». Весь вечер он нервничал, наблюдая за моей неряшливой футболкой и пустым столом.
Когда гость ушёл, Сергей взорвался.
Ты меня позоришь! Что будет, если коллеги узнают, что я живу в свинарнике и ем пиццу из коробки?
Пицца вкусна, ответила я. Мы же говорили, что быт не должен быть проблемой.
Ну тогда найми домработницу, сказал я, уже считая цифры. Глажка одной рубашки стоит около трёхсот рублей; в месяц их семь, плюс брюки и футболки около десяти тысяч. Уборка добавит ещё двадцать, готовка пятнадцать. Сумма выходит около пятидесяти тысяч.
Пятьдесят тысяч? прошептал он. Это треть моей зарплаты!
Я делала всё бесплатно, а теперь получаю упрёки в безделье. Если ты не ценишь бесплатный труд, платишь рыночную цену, сказала я.
Сергей упал на диван, и в его голове впервые за годы зазвучали старые, ржавые шестерёнки осознания.
Марина, это же семья пробормотал он, уже без гнева. В семье не считают деньги за борщ.
В семье уважают труд друг друга, ответила я. Когда один считает себя хозяином, а другого ленивой прислугой, это уже не семья, а эксплуатация. Я устала быть невидимкой, чья работа замечается только тогда, когда её не делают.
Я ушла спать в гостевой комнате, желая собственного пространства. Выходные прошли в гробовом молчании: Сергей пытался погладить брюки, сжёг их, в воскресенье сломал ноготь, пытаясь оттереть пролитый кофе с плиты. Пыль собиралась за два дня, унитаз сам себя не чистил, мусорный контейнер вонял, если его не вынести.
В понедельник утром я проснулась от запаха гари. На кухне стоял Сергей в фартуке, пытаясь перевернуть оладьи.
Доброе утро, пробормотал он, не оборачиваясь. Я решил приготовить завтрак.
Я села за стол.
С чего бы это? спросила я.
Он выключил плиту, положил передо мной два кривых оладушка и сказал:
Марина, я был неправ.
Он опустил голову, глаза полные виноватости.
Я час рубашку гладил, спина отвалилась, а ты пять штук в день справлялась. Прости меня. Я больше никогда не скажу, что ты «сидишь дома». Ты пашешь, а я этого не ценил.
Я откусила оладушек он был резиновый, но всё же самым вкусным за последние годы.
Спасибо, Серёжа, сказала я. Это вкусно.
Марина, он помялся, можно я попрошу одну рубашку погладить? Я куплю посудомоечную машину, большую, чтобы ты не мыла то, что не помещается, и будем вызывать клининг раз в месяц.
Я улыбнулась, впервые за две недели искренне.
Хорошо, принеси её, но только одну.
Одна! радовался он, бросаясь ко мне. Ты лучшая! Я тебя люблю, Мариш.
Он побежал в комнату, а я доела подгоревший оладушек, размышляя о том, как иногда маленькая революция нужна, чтобы восстановить баланс в большом государстве под названием «семья».
Полгода спустя Сергей действительно купил посудомойку, стал платить за клининг, а каждый раз, надев свежую рубашку, подходит к мне, целует в щеку и шепчет: «Спасибо, родная, ты у меня волшебница».
И за эту маленькую победу стоит бороться ведь любовь не в обслуживании, а в том, чтобы видеть, ценить и беречь труд друг друга.
