2 марта
Хожу по заснеженному Киеву, уставший и всегда обдумывающий вечное русское: «Что делать?» Вечером вернулся домой на Позняки, рука дрожит, ключи в рюкзаке ищу долго, еле открываю тяжелую советскую дверь. Кружится голова, перед глазами все мутнеет злосчастная консультация у врача никак не дает покоя.
В кабинете у доктора Сидоровой все было так буднично: снимки МРТ перед ней, говорит спокойным голосом:
Илья Алексеевич, у Вас серьезная проблема. Аневризма. Стенка сосуда тоньше бумаги. Любой стресс, любое давление и может случиться худшее.
А если платно сделать? спросил через силу.
Она назвала сумму. В гривнах это звучало как смертный приговор где-то сто тысяч. Для меня просто космос. Я простой школьный учитель русского языка, после смерти родителей осталась только эта квартира, долги, маленькая зарплата, ни накоплений, ничего. Я мог бы, наверное, продать дачу под Васильковом, но и там не набралось бы столько.
Доктор еще добавила:
Ждите звонка по госквоте. Только ждите спокойно, не нервничайте.
Кому она это говорит: совсем не нервничать, когда в голове будто бомба с таймером? Я молча кивнул, вышел ноги подкашиваются.
Вернулся домой, прислонился к стене квартира досталась мне от дяди Жени, отца родного брата, старого нелюдимого холостяка, который тихо ушел три года назад. Наследство обычная трехкомнатная хрущёвка на левом берегу, забитая старыми вещами, которых хватит на музей быта СССР. Для кого-то такой клад для меня целая проблема.
Стал перебирать в голове:
«Надо разбирать вещи. Может, старое пианино кому-то сгодится, буфет отдам, хоть немного продам собрать бы на первый взнос в клинику»
Ждать хуже некуда, сидеть и думать, когда внутри щёлкнет эта мина Нужно хоть что-то делать.
Я решил начать с письменного стола, такого ещё, массивного, дубового с выдвижными ящиками, забитого бумагами. Беру мусорный пакет, работаю почти на автомате: квитанции, чеки на электрочайник 92 года, паспорта на советский фен всё в пакет. Голова чуть-чуть отходит.
И вдруг, в самом нижнем ящике под старой стопкой «Вечернего Киева», нащупал что-то жёсткое. Вытянул старая папка на завязках, пыльная, потертая. Любопытство оказалось сильнее усталости. Развязал тесёмки там аккуратно стопка писем, просто исписанные листы, почерк дяди Жени.
Беру верхнюю.
«Людочка,
Прошло три месяца с тех пор, как ты уехала. Я всё ещё чувствую пустоту. Сегодня был в институте всё напоминает о тебе Я не должен был так упрямиться в тот злополучный вечер. Глупый мальчишка! Я не просил у твоих родителей руки, испугался. Я не знаю, где ты. Твоя соседка сказала лишь, что вы давно уехали, больше ничего. Пишу в никуда, но не писать не могу.
Всегда твой Женя».
Я замер. Всегда думал о дяде как о странном одиночке, а тут какая боль сквозит в этих словах, какая нежность Перечитывал письмо за письмом: знакомство, ссора из-за ерунды (испугался разговора с родителями о свадьбе), бегство Люды с семьей. Ни адреса, ни даже фамилии. Писал в пустоту: «Если не найду тебя, буду любить только тебя одну. Всю жизнь.»
Он сдержал слово. Одинокая жизнь, одинокая смерть.
Поймал себя на том, что сижу с письмами, а по щекам катятся слёзы. Захотелось сделать что-то важное, не для себя для него. Вдруг она жива? Найти, рассказать, что его любили всю жизнь.
Подсказок почти нет. В одном письме: «Помнишь этот наш бульвар у Дома пионеров? Ты смеялась над бетонными грифонами у своего подъезда на улице Леси Украинки» Я полез в интернет с телефона, нашёл старые фото да, эти самые дома, балконы с грифонами.
В поисках наткнулся на фотоальбом в спальне там дядя Женя молодой, светловолосый, рядом девушка с двумя тёмными косами, ярко сияют глаза. На обороте: «Группа И-3, Политех, 1971. Люда К., Женя, Толик». Этой фамилии достаточно: Людмила К.
Дальше начинается цифровое расследование: соцсети, форумы, архивы. В одной теме о выпускниках политеха нашёл сообщение: «Моя мама, Людмила Константиновна Коваль, окончила вечерний в 1973»
Вторая фамилия Коваль.
В гугле нахожу материал о Людмиле Константиновне Коваль, председателе ветеранского совета в Вышгороде, с фотографией седая женщина с ясными глазами. На альбоме нахожу фото Люды ясно, это она.
В статье был указан адрес, почти полностью! Дальше, чтоб уточнить детали, звоню в местный совет представился, что из социальной службы, поздравляю с наступающим праздником, уточняю улицу и квартиру.
Собрался быстро письма в рюкзак, бутылка воды, паспорт и бегом на вокзал. Всё время в дороге думаю: выгонят, не поверят, не откроют?
Вышгород встретил тихо и чисто, улица Абрикосовая в зелёной изгороди, во дворе яркие тюльпаны. Позвонил в калитку открыла Людмила Константиновна. На лице испуг и сдержанность.
Вы что-то хотели?
Здравствуйте, Людмила Константиновна? Я племянник Евгения Матвеевича.
Она схватилась за ручку калитки:
Женя Ваш дядя? голос дрожал.
Он умер месяц назад
Женщина медленно прошла вперёд, жестом пригласила. В прихожей села, на лицо ложится тень.
Всю жизнь я гадала жив ли он. Периодически читала некрологи в газетах Всё искала
Он никогда вас не забывал, сказал я, не узнавая свой голос.
Откуда вы всё знаете?
Нашёл это, протягиваю папку писем.
Она читала долго, слёзы текли сами собой.
Глупый, глупый мальчишка, прошептала наконец. Зачем так жить, мучить себя?
Он любил вас. Так никого и не любил больше.
Пауза.
Я тоже все эти годы думала о нем. Но не решилась писать или приехать стыдно.
Стыдно?
После той ссоры я решила не нужен я ему. А я тогда была беременна, сказала она вдруг.
Я замолчал, слова застряли в горле.
Ребенка назвали Антон. Я вышла замуж позже, муж все знал, принял моего сына как родного. Но Женька всю жизнь был у меня тут, внутри И Антон тоже знал кто его биологический отец.
В голове затрещало: у дяди Жени сын.
А где сейчас Антон?
Давно уже врач, сосудистый хирург, своя клиника у него в городе, «Медилюкс», возможно, слышал
Она вдруг внимательно посмотрела мне в глаза:
Как ты себя чувствуешь, мальчик? Ты бледный. Не заболел?
Тут у меня слёзы сами пошли, все выпалил: про головные боли, про диагноз, отчаяние и ужас перед ценой на лечение и плохую надежду на государственную квоту.
Людмила Константиновна выслушала, вытерла глаза и быстро набрала номер:
Антон, сынок, срочно приезжай. Мне бы помощь. И тут твой родственник племянник Жени.
Через час приехал Антон: высокий, седоват, строгий вылитый дядя Женя с молодого снимка.
Мама, что случилось?
Это Илья, сын брата твоего отца.
Он долго смотрел на письма, на фото молча, только подбородок поджал.
Женя был твоим отцом?
Да.
Вдруг спросил:
Снимки и заключения принёс?
Да, передал пакет. Он изучал бумаги долго, присел у окна, брови нахмурены.
Оперировать надо немедленно. Ждать нельзя.
Я не смогу заплатить
Нет тут такого. Ты семья. Для семьи у меня нет платежей.
Я не знал, что сказать просто обнимал его мать, словно знал её всю жизнь.
Наутро я оказался у Антона. Через сутки меня прооперировали, всё прошло отлично. Людмила Константиновна никуда не уходила, ухаживала, пекла домашние пироги, читала мне Чехова, пока я восстанавливался.
А теперь я смотрю на новую, неожиданную семью и понимаю даже когда кажется, что жизни конец, кто-то тихо подталкивает тебя к чуду. У дяди Жени была своя большая любовь, эта любовь когда-то не спасла его от одиночества, но дала новый смысл моим дням. Кажется, только теперь я понял настоящую цену родства, поддержки, сочувствия.
Мы в России часто учимся любить через боль, теряя, стесняясь, боясь первый шаг. Но если есть шанс поверить цепляйся до последнего, не отпуская ни своего прошлого, ни своих людей.
Потому что, чего бы это ни стоило, я буду любить свою семью всегда.
