Вспоминая те события, понимаю всё случилось, словно в другой жизни, когда мне было уже пятьдесят четыре года. Я переехала к мужчине, с которым была знакома всего несколько месяцев, чтобы не мешать дочери. Тогда казалось, что это разумный и благородный шаг, но вскоре я горько пожалела о каждом своем решении.
Думала я тогда, что к моим годам опыт научил меня разбираться в людях, чувствовать их нутром, как если бы читаешь раскрытую книгу. Оказалось, ошибалась слишком уж наивной оставалась, несмотря на возраст, прожитые годы и испытания.
Жила я с дочерью Аленой и зятем Сергеем в Киеве. Оба они были добрые, внимательные, всегда старались проявлять заботу. И всё же ощущение, что я тут лишняя, не отпускало. Не то, чтобы кто-то впрямую говорил об этом, нет, просто напряженность в доме стала такой, что дышать было трудно. Слышалась мне даже в тишине немая просьба: «Мамочка, нам бы своё пространство, мы теперь семья».
Я не хотела стать им обузой, не хотела разрушать то спокойствие, что, казалось, только-только установилось в их жизни. Я мечтала уйти достойно, не разжигая ссор и не вызывая ни в ком чувство вины, чтобы им и в голову не пришло предлагать: «Мам, тебе бы, может, своё место поискать?»
В какой-то из дней одна из коллег, Ирина, обронила между делом:
У меня брат живёт один. Он человек хороший, тебе бы подошёл.
Я только посмеялась: «Кто же знакомится после пятидесяти? Не девочки ведь».
Но всё же мы встретились с этим человеком Павлом. Всё было очень просто, без вычурности: гуляли по Подолу, беседовали, пили чай в маленьком кафе. Никаких громких слов, никаких обещаний. Именно эта скромность меня и подкупила. «С ним будет тихо, спокойно. А мне сейчас этого больше всего и надо», подумала я тогда.
Постепенно стали видеться чаще. Жизнь с ним напоминала размеренную деревенскую осень: Павел готовил ужин, встречал меня после работы, вместе смотрели старые фильмы по «Интеру», выходили на вечерние прогулки на Днепр. Всё без бурь, без страстей. Мне казалось вот она, зрелая женская радость: простое человеческое тепло, тихое счастье.
Через несколько месяцев Павел предложил мне перебраться к нему насовсем. Я долго обдумывала. Решила надо идти. Так отпущу дочь в самостоятельную взрослую жизнь, а сама начну новую главу. Собрала вещи, улыбалась чтобы казалось, что всё хорошо. А внутри у меня страх клубился, как тёмное облако по весне.
Переехала я к Павлу на другой берег города сначала и правда жизнь заиграла новыми красками: обустраивали быт, вместе ездили за продуктами на Житний рынок, делили хлопоты. Он окружал меня вниманием, я, наконец, выдохнула, поверив, что нашла свой маленький островок.
Но очень скоро начали появляться мелкие странности. Включу радио погромче Павел морщится: «Голова болит». Поставлю чашку не на подставку тут же замечание: «След остаётся». Принесу другой хлеб из супермаркета вздохнет и скажет: «Этот совсем невкусный». Я тогда списывала на разницу привычек, старалась подстроиться, принимала всё как должное.
Потом пришла ревность. Если задерживалась после работы, встречал меня упрёками: «Где была? Почему телефон не брала сразу?» Сначала мне даже смешно было: «Вот те раз, в нашем-то возрасте!» Но вскоре этот тон стал всё более враждебным. Кричал, если долго разговаривала с подругой по телефону, требовал объяснить, о чём говорили. Я всё больше замыкалась, избегала звонков и встреч.
Критике подвергалось теперь буквально всё: суп недосолила, расстегай пересох. Музыку в доме он не терпел как-то включила старую добрую «Песнюров», он тут же буркнул: «Выключи это. У нормальных людей другой вкус». Я выключила, не споря.
Однажды случился первый настоящий взрыв. Павел, вернувшись с работы злющий как ведьмин кот, резко окликнул меня, когда я спросила, что произошло, и со злости метнул пульт в стену. Он тут же раскололся. Я застыла, не узнавая его: где тот уравновешенный мужчина из уютных гуляний? Передо мной стоял кто-то совсем другой.
Позднее Павел извинялся, жаловался на проблемы на работе. Я тогда верила у всех же нервы не стальные. Но с тех пор я будто ходила на цыпочках: не задать лишний вопрос, не приготовить что-то не то, не включить не тот канал по телевизору. Каждый день только и слышала: «Ты всё делаешь не так…», «У тебя нет вкуса…», «Ты ничего не понимаешь…» Постепенно начала думать, что и вправду что-то со мной не так.
Я старалась стать незаметнее, тише лишь бы не злить его лишний раз. Успокаивала себя: надо просто немного потерпеть, притереться, быть удобнее. Ведь я взрослая, самостоятельная женщина, должна уметь подстраиваться и договариваться. Теперь понимаю: чем тише я была тем громче звучали его претензии. Чем больше старалась, тем ему было хуже.
Почему я не ушла сразу? Не из-за любви. Любовь быстро растаяла а может, и не было. Привычка, ответственность, и, наверное, стыд: ведь уезжала от дочери, чтобы дать ей свободу, не мешать её молодой семье. Вернуться обратно с сумками значило признать поражение. А вдруг они уже ребёнка ждут, не хочу стать обузой…
И вот я всё тянула неделя за неделей. Надеялась, что если буду правильнее себя вести, всё наладится. Но становилось только хуже: чувствовала, как исчезаю как будто сжимаюсь внутрь себя, исчезаю почти до нуля.
Все закончилось из-за ерунды розетки у входа. Перестала она работать. Я только сказала, что надо бы посмотреть или электрика вызвать. Павел тут же будто на щелчок начал злобно выяснять: «Что ты с ней делала? Постоянно лезешь не туда!» Полез сам чинить ничего не вышло, начал метать отвёртки и болтики по коридору, кричал на всё, что есть. Я вдруг поняла так будет всегда. Дальше только хуже. Я уже почти исчезла.
Я не устраивала сцен. Просто решила: уйду. Прямо и без крика.
В субботу, когда он отправился в баню (это у него была традиция каждую неделю), я быстро собрала самое необходимое: документы, одежду, косметическую сумку. Всё остальное оставила: посуду, полотенца, книги, общее постельное бельё. Даже совместные фотографии. Всё, что оставалось от полугода моей новой жизни уместилось в одном рюкзаке да большой сумке. Странное ощущение: столько строишь, а в итоге скорлупка пустая.
Положила ключи на тумбочку в прихожей, написала короткую записку: «Не ищи меня. Всё кончено». Закрыла за собой дверь.
И вдруг почувствовала невероятную лёгкость дышать стало проще, чем за многие месяцы до этого. На улице впервые за долгое время вдохнула полной грудью, будто новый человек.
Позвонила дочери. «Я возвращаюсь». Алена не стала расспрашивать, только сказала: «Приезжай, мама. Мы очень ждём».
Когда я зашла домой, Сергей заварил мне чай, Алена крепко обняла. Я впервые за долгое время не сдержалась просто плакала в её объятиях, а она гладила меня по волосам, будто опять я маленькая девочка.
Потом я всё рассказала, без утайки. Они слушали в тишине. Алена только мягко заметила: «Ты нам никогда не мешала, мама, и не помешаешь. Это ведь твой дом тоже».
Павел потом звонил и писал, иногда злой, иногда виновато-умоляющий, обещал измениться, просил прощения. Я не отвечала, вскоре заблокировала его номер.
Шли месяцы. Теперь я снова с дочкой, работаю медленно, встречаюсь с подругами в небольшой кофейне на Льва Толстого, вечером хожу в бассейн через дорогу. Всё просто, спокойно. То счастье, к которому я всегда тянулась.
Главное, что я осознала: дело было не только в нём, а и во мне тоже. В том, что я очень долго пыталась быть удобной и незаметной. Я думала, что в такие годы компромисс единственный выбор, что лучше хотя бы что-то, чем пустота, что одиночество страшнее всего.
Но это неправда.
Возраст не отнимает права на уважение, на тепло, на спокойствие. На право уйти, если тебе плохо.
Теперь я больше всего жалею только о том, что не ушла раньше. Больше не соглашаюсь быть меньше себя ради чужого комфорта.
Теперь я слушаю свою любимую музыку, громко и с удовольствием. Готовлю по-своему. Покупаю тот бородинский хлеб, что по душе. Звоню подругам, разговариваю столько, сколько хочется. И это и есть настоящее женское счастье.
Если вы узнали себя в этой истории не бойтесь уходить. Возраст не приговор. А одиночество куда лучше жизни в страхе. Намного лучше.
