Мне снится странный сон. Мы с мужем, Василием Григорьевичем, оставляем московскую квартиру нашему сыну и уезжаем жить в деревню, в село где-то под Тулой. Сын решил переехать к теще в её просторную хрущевку, а нашу квартиру в центре Москвы сдается чужим людям. Квартира кажется наполненной призраками старых вещиц там всё чужое.
Мне двадцать три года, на дворе восьмидесятые. Выхожу замуж уже с животом в животе стучит новый человек. Мы оба окончили педагогический институт, учителя, как водится. Ни у меня, ни у Василия Григорьевича не было ни богатых родственников, ни дач на Рублёвке, ни золотых цепей. Всё заработали сами с утра до вечера на ногах.
С первых дней сына, Сергея, кормили смесями вот такая Снежана, молодая мама, со стрессом и булкой с молоком, ни капли не прибавила в груди. В одиннадцать месяцев Сергей уже в детском саду, где учится есть ложкой манную кашу, не плакать при дневном свете, спать без укачиваний. Всё ради работы нам с мужем нужны были деньги.
Шаркая по коммуналкам, забираясь сначала в однокомнатную квартирку на окраине, мы потихоньку накопили на двушку у метро. Потом пришла тоска по земле захотелось клубники с грядки, воздуха другого. Купили садовый участок под Серпуховом, а Василий Григорьевич собственными руками, весной и осенью, построил деревянный дом на две комнатушки. Печь, тахта, самодельная мебель. Землю выровняли, посадили берёзы. Всё было хорошо. Живи себе и радуйся, ведь нам всего по сорок шесть начинается вторая весна жизни.
Гены берут своё: Сергей в двадцать три захотел жениться. Невеста у него Даша, из семьи богатого московского адвоката. Вместе на юрфаке учились, вместе и решили под венец. А потом закрутилось: “Хочу ресторан на Арбате”, “Хочу лимузин”, “Поездку за границу”, “Квартиру свою!”.
Я всё думала: любила ли я его, Сережу? Вечно по чужим детям работать, кружки, факультативы. Своему игрушки дороже, одежда лучше. К пятнадцати подарили компьютер, в восемнадцать “Ладу” в детском автосалоне.
Перед свадьбой мы с мужем вынули все накопленные рубли, обменяли, занесли в ресторан пусть всё лучшее сыну. Потом, обсудив с Василием Григорьевичем за самоваром, решили: отдадим ему квартиру, пусть не мается на съемных углах, как мы. Родители Даши ещё больше вложились: привезли из Италии шубу, завезли мебель из красного дерева, Машина у них немецкая длинная, блестящая и холодная.
Сергей стал всё реже звонить, потом и вовсе пропал, приехал как-то раз в месяц посмотреть вещи. Работу ему устроил мой зять толковый парень. А потом мы случайно встретили в очереди за молоком соседку Раю она-то случайно проболталась, что Сергей уже давно не живёт в нашей квартире. Вместе с Дашей и с её мамой оккупировали тёщину квартиру рядом с Цветным бульваром. А нашу сдают студентам.
У Василия Григорьевича тут же прихватило сердце, я глажу ему руку и звоню Сергею. А он трубку взял и начал говорить так грубо, как будто не свой ребёнок, а чужой. «Вы же сами мне всё отдали», кричит, «у вас денег никогда не было, и я всю жизнь жил хуже других. Позориться не хочу все смеются, что у меня родители простые учителя».
В тумане сна я с мужем решаем не терпеть такую несправедливость. Проконсультировались у знакомого адвоката Петра Петровича. Оказывается, раз дарственная не оформлена, формально квартира всё ещё наша, и сдавать её он не имеет права.
Мы не стали судиться с сыном. Дали квартирантам ещё месяц люди уехали мирно, тихо. Вернулись в свою квартиру со скрипучим полом и старым ковром на стене. Только вот связи с Сергеем всё нет. Словно сон плачет за дверью: разбитые чашки, горький чайник, обиды в воздухе как дым. Мы, может, и простим когда-нибудь, когда приснится что-то хорошее.
