Ухожу к молодой! громко заявил я, шестидесятипятилетний дедушка, засовывая в чемодан клетчатый плед, который явно не хотел покидать уют старой квартиры. Проговорил я это с таким пафосом, будто на Марс собрался лететь или объявляю о великом открытии.
Но никакой сенсации не случилось.
Моя жена, Мария Алексеевна, стояла у гладильной доски и водила утюгом по моей, парадной рубашке. Пар со свистом поднимался вверх, скрывая в себе некую иронию по поводу происходящего.
Слышу, Константин, спокойно сказала она, не глядя на меня. А кальсоны тёплые взял? Ты мне лучше скажи, ноябрь на дворе, твоя молодая тебе почки от простуды лечить точно не будет.
Я замер с носком в руке, лицо загорелось. Ожидал чего угодно: чтобы тарелки полетели, чтобы она начала причитать, умолять остаться или пригрозила детям пожаловаться.
Но вопрос про кальсоны выбил из колеи окончательно.
При чём тут, Мария, кальсоны?! взвыл я, чувствуя, как щеки разгораются еще сильнее. Я тебе о любви, о новом дыхании, о ренессансе!
Тяжело навалившись на чемодан, засовываю плед, сминая, и с треском закрываю молнию. Чемодан жалобно поскрипел, напоминая мои собственные колени.
А ты про кальсоны! Вот в тебе всё такое: быт, прагматизм тяжело выдохнул я. А там полёт! Там страсть!
Имя у этой страсти есть? Мария бережно повесила рубашку на плечики и протянула мне. Или просто “Зайка” у тебя в телефоне записана?
Её зовут Людмила! гордо выпрямился я, принимая рубашку. И она не просто женщина, она моя муза!
Мария фыркнула: прекрасно знает, что вся моя “лирика” это тосты на юбилеях друзей.
Людмила, значит Красиво. А скольки же лет твоей музе?
Двадцать восемь!
Мария всё-таки отложила утюг, посмотрела прямо в глаза, как на старый, но родной сервант, у которого неожиданно сорвало дверцу.
Константин, сказала мягко, но с металлом в голосе, тебе шестьдесят пять. У тебя гипертония от сидения часами в туалете и печень не в порядке, ты на диете.
Вздохнула, добавила:
Что ты с двадцативосьмилетней Людой собираешься делать? Стихи читать?
Не твоё дело! обиделся я, схватившись за ручку чемодана. Будем путешествовать, гулять по набережной под луной, наслаждаться жизнью! Я ещё хоть куда!
Попытался рывком поднять чемодан, а тот тяжёлый спина хрустнула, но стиснув зубы, не подал виду.
Перед бывшей (а теперь, видимо, совсем бывшей) нельзя показывать слабость.
Таблетки от давления не забудь, Дон Жуан, кинула она в спину, вернувшись к глажке. Они в верхнем ящике комода. И мазь для суставов.
Не нужны мне никакие таблетки! соврал я, хотя сердце стучало в горле. Рядом с ней я чувствую себя на тридцать! Всё, Мария. Прощай! Квартиру тебе оставляю благородно.
Благодетель, кивнула она. Ключи на тумбочку положи. И мусор вынеси, раз по пути идёшь.
Это меня добило. Никакой тебе драмы только “мусор не забудь”.
Схватил пакет, расправил плечи и вышел на лестничную площадку, дверь за мной щёлкнула скромно, не хлопнув.
На лестнице пахло котами и жареной картошкой из соседней квартиры. Чемодан оттягивал руку, в кармане зазвенел мобильный точно, моя Людмила ждёт.
Открыл мессенджер: “Котик, ты скоро? Стол забронировала! Только есть нюанс” “Очень надо перевести 5500 гривен маме, а у меня лимит. Брось, пожалуйста, при встрече отдам!”
Я нахмурился. Вчера она просила 3000 на такси, позавчера 2000 на интернет, а неделю назад 10000 на “творческие курсы”.
Вошёл в лифт, в зеркале красное лицо, потерянный взгляд.
«Ухожу к молодой», повторил про себя, а звучит уже не так
На улице было сыро: дождь моросил, ветер рвал последние листья. Я еле доковылял до остановки Людмила живёт в новых домах на том конце Харькова.
Сел на скамейку, руки трясутся, пальцы холодные. Зашёл в банк: баланс 4800 гривен, пенсия только через неделю.
Чёрт, выдохнул я.
Пишу: “Людочка, у меня сейчас мало. Давай на месте у меня заначка есть наличными”.
Ответ: рожица с закатанными глазами. Потом: “Костя, ну что ты как ребёнок? Перехвати у кого-то! Маме срочно плохо! Любишь ведь?”
“Костя” не Константин, не любимый “Костя”. Как соседского кота.
Шевельнулась гадкая мысль. Вспомнил вдруг: ни разу не говорил с Людой по видеосвязи у неё всегда то камера сломана, то интернет плохой. Только фотки с глянца.
Позвонил: длинные гудки, сбросили.
СМС: “Я не могу говорить, плачу!”
Я сидел на сырой лавке с чемоданом и чувствовал себя идиотом. Грязь кидали машины на остановке, сквозняк. Спина болит.
Людмила вслух проговорил. Имя показалось чужим.
Бац! ещё сообщение: “Ну что? Перевёл? Если нет не приезжай. Мне не нужен мужчина, который не решает проблемы!”
Я смотрел на экран буквы расплывались.
Вспомнил Марию. Как она мазала мне спину вечером молча, как крутила котлеты на пару, которые терпеть не мог, ел для печени. Как носки мои искала, когда я сам не знал где они.
“Мне не нужен мужчина”
А если бы у Люды прихватило бы спину там, в её квартире? Будет она мазать мазью? Или скажет “фу” и уйдёт?
Я встал, колени хрустят автобус к новостройкам трогается, а я так и не встал.
Автобус ушёл, обдав выхлопом. Я ещё постоял, потом поднял тяжёлый чемодан и медленно пошёл обратно. Домой.
На подъём к себе пришлось тащиться пешком: лифт не работал жанровая классика. На каждом пролёте останавливался, сердце билось не от страсти, а от одышки.
Перед дверью остановился, чемодан поставил, позвонил. Тишина. Ещё раз.
Мария! позвал сипло. Мария, открой!
Дверь тихо открылась, на пороге жена, спокойная, в халате.
Я стоял, мокрый, со слезами по щекам от обиды на себя, на старую глупость.
Я начал, там автобус дождь я подумал
Сказать правду не мог. Не мог признаться, что Людмила оказалась пустышкой, и ей нужны были только деньги. Стыдно.
Мария посмотрела на меня, потом на чемодан, вздохнула:
Мусор вынес?
Я растерянно глянул на руку пакета не было, забыл на лавке.
Забыл прошептал.
Мария покачала головой и отошла.
Заходи, Ромео. Чай стынет. И руки помой.
Я вошёл, затянул чемодан внутрь. Родной запах чистых полотенец и лекарств.
Лучший запах на свете.
Сбросив обувь, умылся ледяной водой, смыл слёзы и унижение.
Когда вернулся на кухню Мария уже наливала чай в мою любимую огромную кружку. На столе паровые котлеты.
Мария, тихо сказал я, садясь. Прости старика. Дурной был. Чёрт попутал.
Ешь давай, коротко ответила она, даже не обернувшись. Остынет.
Нет, ты послушай Какая Людмила? Какая муза? Я без тебя даже где полис лежит не знаю.
В папке с документами, в верхнем ящике, машинально буркнула она, села напротив. Костя, давай без шоу. Вернулся и вернулся.
Жевал котлету казалась вкуснее любого деликатеса.
А Людмила эта попытался наврать, чтобы не совсем опозориться, оказалась не такой. Курит. Ругается.
Мария поверх очков глянула. В глазах мелькнула искра.
Ну надо же! вежливо удивилась. А ты же эстет, не вынес.
Конечно! Я ей говорю: “Ваш словарный запас не соответствует вашему анфасу!” А она
Отмахнулся:
В общем, понял: пусто. Полный вакуум.
Ну и ладно, кивнула Мария. Хорошо, что ты это понял не за столом в загсе.
Встала, достала тюбик мази, положила передо мной.
Спину прихватило, пока чемодан тягал?
Я покраснел.
Есть немного
Раздевайся. Намажу.
Снял рубашку скривился, а её руки уверенно, привычно втерли мазь.
Пекло, но приятно родное.
Мария, буркнул я.
Что?
Ты знала, что я вернусь?
Конечно знала.
Почему?
Она хлопнула меня по плечу:
Потому что у тебя в чемодане ни кальсон, ни носков, ни таблеток. Только плед и моя старая шуба! Я просила в химчистку отнести.
Я замер, обернулся.
Шуба?
Шуба. Я утром видела, как ты её туда напихал. Думал, не замечу? Без очков слепой же.
Я вдруг рассмеялся. Сначала тихо, потом всё громче смех перешёл в кашель, из кашля опять в смех.
Мария смотрела и тоже заулыбалась.
Старый ты пень, без злобы бросила. Ладно, путешественник. Доедай уж. Завтра на дачу банки в подвал нести. Там и свежий воздух, и фитнес.
Поедем, Машенька. Обязательно, кивнул я, вытирая слёзы смеха.
Телефон затрясся опять. “Людмила: Где ты?? Мама умирает! Брось хоть тысячу!!”
Я спокойно нажал «Заблокировать», удалил чат, положил телефон экраном вниз.
Мария, а давай банки оставим, шашлыка пожарим? Я мясо замариную. Как ты любишь с луком.
Мария Алексеевна удивлённо вскинула брови: к мангалу я не подходил лет десять.
Шашлык? А печень?!
К чёрту печень! говорю. Один раз живём.
Взял её руку жёсткую, натруженную, поцеловал неловко, но искренне.
Спасибо, что пустила.
Она выдернула руку, но не резко даже как-то смущённо.
Ешь, Дон Жуан. Остынет.
Дождь усилился, ветер скребся в окна, но на кухне было тепло и светло. На стуле моя рубашка, пахло мазью и чаем.
Лучше любого парфюма.
Я смотрел на жену и думал: двадцать восемь лет это, конечно, хорошо но кто ещё знает, что я могу запихнуть в чемодан шубу и всё равно впустит меня обратно?
Мария!
Что опять?
А шубу в химчистку всё-таки сдам. Завтра завезу.
Завези. Только чемодан разбори, плед достань. А то ноги мёрзнут.
Я кивнул и с наслаждением откусил очередной кусок котлеты.
Жизнь продолжалась и, чёрт возьми, была совсем не такой уж плохой.
