«Я к молодой ухожу», сказал дедушка в 65 лет, суя в чемодан клетчатый плед. Через час вернулся заплаканный.
Я ухожу к молодой! объявил дедушка, проталкивая в чемодан какой-то, явно непокорный к отъезду, плед.
Иван Петрович произнес это так, словно объявлял о своём полёте на Луну или открытии нового материка. Громко, с надрывом, рассчитывая, что жена сейчас упадёт в обморок, соседи выбегут на шум.
Но грохота не последовало. Даже тарелка не дрогнула в серванте.
Его супруга, Людмила Сергеевна, стояла у гладильной доски и методично проводила утюгом по его парадной рубашке. Пар фыркал, наполняя кухню покоем и чем-то будничным.
Я слышу, Ваня, спокойно ответила она, не поднимая глаз. Тёплые кальсоны положил? За окном ноябрь, твоя молодая не будет тебе почки натирать.
Иван Петрович замер, рука с носком замерла в воздухе. Он ждал чего угодно: скандала, битья посуды, слёз или крика “Детей вызову!”
Но услышал только вопрос о нижнем белье.
При чём тут кальсоны, Люся?! закричал он, чувствуя, как заливается краской. Я о любви говорил! О второй молодости! О ренессансе!
Он наконец-таки всунул плед, лег всем телом на крышку чемодана, дёрнул молнию скрипнуло, но застегнулось. Чемодан жалобно застонал, будто стул для пожилых.
А ты мне про кальсоны! Вот всё про тебя! Жизнь приземлённая, серость! он перевёл дух. А там полёт! Там огонь!
Имя у этого “огня” есть? Людмила аккуратно повесила рубашку и протянула ему. Или в телефоне записана как “Зая”?
Её зовут Владислава! гордо выпрямился Иван, беря рубашку. Она не просто женщина, она муза!
Людмила хмыкнула. Она ведь знала, что вся “поэзия” Ивана тост на юбилеях его приятелей.
Владислава, значит. Красиво. И сколько лет твоей музе?
Двадцать восемь! гордо бросил Иван Петрович, глядя жене в глаза вызывающе.
Людмила Сергеевна даже поставила утюг и уставилась на мужа. Так смотрят на старый, разваливающийся шкаф и ругать жалко, и, вроде, любимый.
Иван, произнесла она мягко, но сталь в голосе не спрятать. Тебе шестьдесят пять. У тебя радикулит и печень барахлит, диета номер пять.
Вздохнула:
Что ты собрался делать с двадцатилетней Владиславой? Стихи читать?
Не твоё дело! огрызнулся он, судорожно хватает ручку чемодана. Мы будем путешествовать! Гулять по набережной под луной! Радоваться жизни! Я ещё ого-го!
Он попытался рывком приподнять чемодан тот был предательски тяжёл. Спину тянуло, но Иван Петрович терпел.
Слабости нельзя показать, даже бывшей жене. А, по сути, уже почти бывшей.
Давление не забудь померить, Ромео, кинула через плечо Людмила, возвращаясь к наволочкам. Таблетки в верхнем ящике. И мазь для суставов не забывай.
Не нужны мне таблетки! пробормотал он, хотя сердце стучит до ушей. Рядом с ней я молодею! Всё, Люся. Прощай. Квартиру оставляю тебе, я благородный.
Спасибо, кормилец, кивнула она. Ключи на тумбу положи. И мусор выброси по дороге.
Это его добило. Никакой трагедии просто мусор вынеси.
Он схватил пакет у двери и, высоко подняв подбородок, вышел на лестничную площадку. Дверь не хлопнула, а тихо щёлкнула.
Иван Петрович оказался в подъезде: пахло кошками и жареной картошкой от соседей. Чемодан ныл в руке, в кармане вибрировал телефон.
Это, наверное, Владислава ждёт: “Рыцарь, ты где?”
Он вызвал лифт и, пока ждал, вытащил смартфон сердце сладко ёкнуло. Сообщение в мессенджере: “Милый, ты скоро? Я уже заказала нам столик. Только тут задержка…”
Иван читал: “Нужно срочно перевести пять тысяч гривен маме, у неё проблемы с лекарствами, а у меня лимит. Переведи, пожалуйста, при встрече отдам!”
Он нахмурился. Пять тысяч Вчера надо было три тысячи на такси. Позавчера две на интернет. Неделей ранее он переводил ей уже десять на какие-то “курсы вдохновения”.
Лифт приехал. Иван затолкал чемодан, нажал первый этаж. В зеркале пожилой мужчина, с красным лицом и растерянным взглядом.
“Я иду к молодой,” подумал он, но фраза звучала уже глуповато.
На улице мерзко морось, ветер сдувает последние липы. Иван тащил чемодан к остановке: Владислава живёт на Троещине, высотки.
Сел на скамейку, достал карту готов перевести деньги. Пальцы замерзли. Зашёл в приложение.
Баланс: 4800 гривен. Пенсия только через неделю.
Чёрт, буркнул он.
Написал: “Владочка, у меня сейчас на карте мало. Я привезу тебе наличкой, есть заначка.”
Ответ мгновенно: смайлик с закатанными глазами. Следом: “Ваня, ну как ребёнок! Одолжи у кого-то! У мамы всё плохо! Если любишь, найдёшь!”
“Ваня”. Уже не Иван, не милый просто Ваня. Как соседского кота.
Что-то мерзкое зашевелилось внутри. Подозрение.
Вдруг вспомнил: ни разу не было видеозвонка. Всегда у неё камера барахлила или связь. Только фото будто из журнала.
Решил позвонить. Гудки, сброс “Не могу говорить, я плачу!”
Иван сидел на остановке, прижимая ручку чемодана. Машины проносились мимо, обрызгивали грязью.
Промозгло до костей, спина скрутила. Хотелось выть. Произнес вслух: Владислава на вкус имя пластмасса.
Телефон снова затрещал: “Ну что, перевёл? Если нет можешь не приезжать. Мне не нужен мужчина, который не решает простые вопросы”.
Смотрел в экран. Слёзы текли.
Вспомнил Люсю как вчера мазала его разогревающей мазью, когда спину свело. Как готовила диетические котлеты он не любил, но ел за печень. Как знала, где лежат его носки лучше него самого.
“Мне не нужен мужчина”
Он представил себя: Владислава, чужой диван, чужой запах, чужие порядки. Вечно доказывать, что ещё “ого-го”.
Платить. Платить за молодость.
А вдруг спину свело там, у Владиславы? Помажет ли она мазью, или сбежит к маме?
Иван Петрович поднялся, суставы хрустели как сухие ветки. Посмотрел на подъезжающий автобус, и остался стоять.
Автобус уехал, в облаке выхлопа.
Постоял ещё минуту. Потом развернулся, цепко сжал чемодан и поплёлся обратно домой.
Домой. Лифт не работал как всегда. Тащил чемодан на четвёртый этаж сам.
На каждом этаже остановка. Дыхание сбито, сердце уже не от любви, а от тахикардии.
У двери поставил чемодан, нажал звонок. Тишина.
Паника а вдруг ушла? Может, обиделась и замки поменяла?
Ведь ключи он оставил “благородный”. Звонит громче:
Люся! Открой! Это я!
Замок щёлкнул, дверь открылась. Людмила Сергеевна стоит в халате, спокойная, как всегда.
Иван Петрович весь мокрый, грязный, в кепке по щекам слёзы.
Настоящие слёзы обиды на себя, на старость, на глупость.
Я Люся Там автобус Дождь И я подумал
Сказать правду не смог. Слишком стыдно.
Людмила посмотрела на чемодан, вздохнула:
Мусор выбросил?
Он растерянно посмотрел на руки. Пакета нет оставил на остановке.
Забыл
Людмила покачала головой и отступила в коридор:
Проходи уже, Ромео. Чай остывает. И не забудь руки помыть весь в грязи.
Он вошёл, протащил чемодан по прихожей. Знакомый запах чистота, бельё, немного лекарствами пахнет.
Лучший запах на Земле.
Иван разделся, пошёл умываться. В зеркале старый, уставший мужик. Умылся холодной водой, смыл слёзы.
На кухне Людмила уже наливает чай в его любимую большую кружку. На столе тарелка котлет на пару.
Люся, тихо произнёс он, садясь. Прости меня. Старого дурня
Ешь, коротко сказала она, не оборачиваясь. Остынет.
Нет, правда Какая Владислава? Какая муза? Без тебя Я даже не знаю, где у меня полис лежит.
В папке, верхний ящик, машинально ответила. Ваня, давай только не спектакль. Вернулся и ладно.
Ел котлету вкуснее не бывало.
А эта Владислава решился он приврать хоть чуть. Оказалась другой, чем я думал. Курит, ругается матом Представляешь?
Людмила посмотрела поверх очков в глазах хихикают искорки.
Вот ужас, серьёзно сказала. А ты ведь эстет, не вынес?
Конечно! Я ей говорю: “Сударыня, ваш лексикон не соответствует облику!” Она
Он махнул рукой:
Короче. Я понял: ошибся. Пусто там, Люся. Сухо.
Хорошо, что на остановке понял, а не в ЗАГСе, кивнула супруга.
Она достала мазь, поставила перед ним.
Спину, наверное, прихватило, пока чемодан пёр?
Он покраснел:
Немного.
Снимай рубашку, сейчас разотру.
Он спустил рубашку и зажмурился, когда тёплые, твёрдые руки начали втирать мазь. Щипало, но приятно.
Люся, пробурчал, уткнувшись в стол.
Ну?
А ты знала, что я вернусь?
Конечно.
Почему?
Людмила хлопнула его по плечу:
Потому что ты ничё с собой не взял ни кальсон, ни носков, ни лекарств.
Улыбнулась уголками губ:
Только плед и старую шубу, которую я просила отнести в химчистку.
Иван замер, медленно повернувшись:
Шубу?
Шубу. Я ещё утром видела, как ты её туда упрятывал. Думаешь, я не заметила? Ты же без очков слеп, как крот.
На кухне повисла пауза. Ваня осмысливал: ушёл-то он с шубой Людмилы!
И вдруг начал смеяться тихо, потом всё громче. Смех перешёл в кашель, потом снова в смех.
Людмила тоже сдерживала улыбку.
Вот старый ты пень, тепло сказала она. Доедай давай. Завтра на дачу ехать банки надо в погреб. Будет тебе и спорт, и свежий воздух.
Поедем, Люсенька. Обязательно поедем, вытирая слёзы от смеха, ответил Иван.
В кармане снова завибрировал телефон: «Владислава: Ты где?? Мама умирает! Хоть тысячу скинь!!»
Он уверенно нажал “Заблокировать”. Чат удалил. Положил телефон на стол экраном вниз.
Люся, а может, к чёрту банки? вдруг предложил он по-другому глядя на жену. Давай шашлык пожарим? Я мясо замариную, сам, как ты любишь с луком.
Людмила удивлённо подняла брови такого от Ивана не слышала лет десять.
Шашлык? А печень?
К чёрту печень, один раз живём.
Он неловко поцеловал её шершавую, рабочую руку:
Спасибо, что пустила меня, Люся.
Она тихо забрала руку.
Ешь, Дон Жуан, а то остынет уж совсем.
За окном наливался дождь, ветки молотили в стекло, но на кухне было тепло и пахло мазью с котлетами.
Лучший аромат на свете.
Иван Петрович смотрел на Людмилу и думал: двадцать восемь лет, конечно, хорошо.
Но кто тебя ещё пустит домой с её шубой в чемодане и чаем на плите?
Люся, позвал он.
Ну?
Шубу в химчистку всё равно надо отнести. Завтра отвезу.
Отвези. Только чемодан разбери и плед достань. Ноги мёрзнут.
Ваня кивнул и с аппетитом начал есть котлету.
Жизнь продолжалась. И, черт возьми, она совсем неплохая.
