Меня нет
Ты опять купила эту чепуху? Аркадий Петрович уронил пакет на стол, и в нём что-то застучало, словно мелкие щебенки на асфальте в весенней луже. Я же говорил: не трать грывны на этот “Розовый Облако”. Дорого и толку ноль.
Галина Алексеевна стояла у мутного окна и смотрела на двор панельной высотки в Харькове, где за окном всегда пахло сырой кладовой морозом. По двору бегала соседская девчушка Тая в старых розовых колготках и гоняла ворон; те то разлетались по ветвям тополей, словно клочья черного снега, то снова спускались гурьбой, будто ничего и не было. Галина задумалась: когда она в последний раз покупала себе что-то без причины, просто потому, что захотелось она не могла вспомнить даже тени такого дня.
Это крем для рук, Аркаш, сто двадцать гривен, тихо сказала Галина, не оборачиваясь.
Сто двадцать это тоже деньги. Или у тебя арифметика теперь по-серьёзному хромает?
Галина молчала. Подошла, достала крем, крохотная банка с крышкой цвета позолоченной иконы, поставила рядом с горшком блеклого фикуса. Фикус уже давно не рос, и она всё хотела узнать, чего ему не хватает: света, почвы или просто внимания.
Галя, я с тобой разговариваю!
Я слышу, Аркаша.
Она ушла на кухню, открыла холодильник рывком, как будто выдёргивала плот, и стала думать, что приготовить на ужин. За ней шли его шаги шаги почти неосознанного присутствия, и потом хлопнула дверь будто глухой удар прилива. Она выдохнула и почувствовала, что комната будто сжалась.
Ей было пятьдесят семь лет. Её жизнь проходила на окраине Харькова в четырёхкомнатной квартире, с мужем Аркадием Петровичем Тарасовым, с которым она прожила больше тридцати лет, с занавесками под украинскую вышивку. Их дочь Ксения давно жила в Полтаве, звонила по субботам, иногда забывала. Были дача под Житомиром, и старенький ВАЗ, который правил только Аркадий. Галина работала библиотекарем в районной библиотеке, шестнадцать неповоротливых лет.
Была жизнь и никто её не отнимал, нет. Она стояла как полночный вокзал в снегу.
Она достала грудку куриную и поставила на разделочную доску, взяла нож. За окном уже исчезла девочка, вороны исчезли в туманном небе. Двор был пустой, и серый, и потрескавшийся асфальт уже пыталась пробить прошлогодняя трава, как лезвие памяти.
Галина вдруг заметила, что стоит с ножом и не двигается. Просто стоит, как будто деревянная. Посталась нож и подошла к фикусу, открыла баночку крема: пахло чем-то детским, нежным, будто мокрыми облаками в апреле. Нанесла на руку, растёрла, и показалось кто-то неслышный держит её ладонь.
Потом пошла резать курочку, как всегда.
Тот вечер был из тех, что не запоминаются ничем Аркадий ужинал молча, потом смотрел новости, потом лег. Галина ещё долго сидела на кухне, с чашкой уже остывшего лисичанского чая, перелистывая старый журнал о цветах и огородах… Она не читала, а глядела сквозь бумагу, будто сквозь стекло вагона.
Утром на работе, между стеллажей, она застала Марфу Борисовну библиотекаршу из отдела периодики в слезах: та гладила газеты и шмыгала носом.
Марфа, что такое случилось?
Марфа Борисовна была старше на пару лет, работала всё одно и то же, знала наизусть каждый обрывок каталога, и Галина ни разу не видела её с красными глазами.
Ничего, Галя, брось. Марфа таки махнула рукой и спрятала нос в платок. Личное.
Хочешь, расскажи.
Что тут рассказывать… дочь позвонила, мол, устарела ты, мама. Не понимаешь ни меня, ни мужей, ни мир вокруг. Прошлое столетие, говорит. Советую ей по-доброму, а она смеётся. Может, права она?
Ну и чего, что права? Галина тяжело вздохнула.
Ты скажешь.
Но сказать было нечего. Они постояли рядом в запахах бумаги, клейкой крошки глины с подоконника, а потом разошлись тихо, без следа.
В обед она ушла в сквер с облезлым памятником. Была середина апреля, солнце жгло жёлтым стеклом. Галина села на холодную скамейку, закрыла глаза. Оранжевый свет от солнца отпечатывался на веках, будто внутри занавески на кухне. Она думала о Марфе, о дочери Марфы, об этом слове «устарела».
Потом вдруг подумала и о себе.
Галина Алексеевна Тарасова, урождённая Лобанова, родилась в Днепре в 1967-м. Закончила институт культуры, библиотечное дело. Поздно вышла замуж по меркам тогдашним в двадцать восемь. Аркадий был инженером на шинном заводе, суровый, правильный, казался надёжным. Дочь Ксения родилась через год. Потом был декрет, потом Галина вернулась на полставки, потом забрала отца к себе, потом снова на работу. Всё складывалось чётко, как дорожные плитки, между которыми всё равно прорастала трава.
Но что-то где-то выпало, забылось, расплылось, и назвать его сейчас у неё не было слов, только тошнота в груди по утру.
Открыла глаза, взглянула напротив: в сквере зацвел абрикос, белоснежно и неправдоподобно нежно, как первые чернила на чистой тетради. Галина глядела на это чудо и думала, что последний раз рисовала лет тридцать назад в молодости, пастелью, по вечерам, на кухне, просто так. Потом времени не стало, потом стало неловко, потом и вовсе забылось.
Позвонила дочери. Ксения ответила усталым голосом, попросила перезвонить попозже и больше не позвонила. Это стало уже обыденным. Галина вернулась в библиотеку, отстояла до шести, купила хлеб, пошла домой чувствовала: восемнадцать лет ходит одной и той же дорожкой, и каждый камень тут знает, и запах асфальта после дождя, и лампы над входом.
Аркадий был дома раньше. Сидел весь у компа, читал форумы с рыбацкими блёснами. Она молча разделась, прошла на кухню, поставила суп. Пока грела, смотрела на банку крема, на тонкую золотую крышку. Галина подумала: и правда, сто двадцать гривен… зачем? А потом вспомнила запах и немного улыбнулась.
Так тянулись недели вязкая ленцой, ничем не примечательные. Но одним утром, в библиотеку заявилась незнакомка.
Здравствуйте, я бы хотела оформить читательский, сказала женщина в цвете жимолости пальто, прямая, с короткой стрижкой, лет сорока пяти. Интересуюсь психологией… ещё акварелью, если есть что.
Акварелью? переспросила Галина.
Да. В детстве рисовала. Хочу попробовать снова.
Галина выдала билет, указала стеллаж. Женщина взяла книги, листала их, как опытный кот перебирает веточки сухих цветов уверенно, нешумно, будто выбирает себе судьбу. В этой женщине было что-то отличное независимость какая-то, отдельность, будто она вся сама себе дом.
Через полчаса вернулась с парой книг.
А вы сами читаете подобное?
Иногда, отозвалась Галина.
Сколько лет вы здесь?
Восемнадцать.
Незнакомка посмотрела внимательно, словно слушая не уши, а сердцем.
Это немало, сказала она.
Да.
Вам хорошо тут?
Галина раздумывала. Вопрос был прост, но ответ как затерявшийся московский поезд в весенней мгле. Потом робко сказала:
Книги люблю. Людей. Место привычное.
Привычное, повторила женщина, будто перекатывая во рту чёрствый хлеб. Это многое значит.
Через неделю чужая женщина вернулась. Оказалось звать её Алёна. Попросила посоветовать что-то новенькое: «А вы не хотели бы сами порисовать? Я на занятия хожу, по субботам. Ничего сложного. Придёте?»
Галина хотела отказаться. Уже почти вылепила «нет» но вместо ответа вдруг спросила:
Где?
Алёна написала адрес: арт-пространство “Синий Луг” на улице Сумской, суббота, одиннадцать утра.
Весь вечер Галина то прятала бумажку в фартук, то клала на окно между банкой с кремом и фикусом. Аркадий не спрашивал его мало волновали её дела, если не про деньги или уборку.
В пятницу к ужину сказала:
Завтра пойду на мастер-класс. Акварель.
Аркадий поднял глаза.
Куда?
На Сумскую. Женщина в библиотеке пригласила.
Ну, если заняться нечем…
Двадцать девять лет “если заняться тебе нечем”, “зачем”, “опять”, “сколько стоит”. Слова, что топят, слова-болота.
Пойду, сказала Галина, словно впервые.
С утра надела синий свитер, брючки, внимательно посмотрела на себя в зеркало. Не старое лицо, но и не юное волосы с проседью, глаза серые, упрямые. Провела ладонью крем, чуть на шею, чуть скулы.
Арт-пространство оказалось на втором этаже старой конторы. Там пахло канифолью, полы из старого дуба. За длинным столом сидели женщины пять разных, и один мужчина, с лицом упрямым, в рубашке с серой клеткой. Алёна помахала рукой.
Галина! Вы всё-таки решились! обрадовалась знакомая.
Учитель акварели Инна, молодая, пыталась научить рисовать веточку ландыша. “Не думайте про красиво, думайте про свет”, сказала она. Галина взяла кисть в пальцы: легко дрожала не от страха, а от предвкушения.
Первые мазки синие тени, размытые, словно дождь разлил синь по листу. Потом ещё. Краска текла, не слушалась, а иногда вдруг ложилась так, что дух захватывало. Справа Алёна хмурилась, мужчина рисовал крошечным штрихом и явно злился на свой результат.
За час ничего похожего на ландыш не получилось. Получилось нечто странное, аквамариновое и зыбкое, будто сновидение. Но там было настроение и это сразу заметила тёплая пожилая женщина напротив.
Интересно, поразилась она, тут что-то чудное есть.
Где? усмехнулась Галина.
В настроении же! уверила соседка.
Алёна после занятия пригласила выпить кофе в старой булочной. Там, за окном сумской шум, без слов “Вам понравилось?”, спросила.
Неожиданно, да, призналась Галина. Я ведь всегда только книги, библиотека…
Вы зря, улыбнулась Алёна бесхитростно. У вас такой взгляд: будто хотите шагнуть, а не решаетесь.
Заговорили о жизни, о городе. Про Казань, откуда Алёна приехала после развода, про свою запоздалую свободу, про дочь-старшеклассницу. А ещё про одиночество, которое раньше было мучительнее, чем сейчас. “Раньше человек рядом был, а всё равно будто ты в стакане. Сейчас одна, и не одна”.
Галина вдруг почувствовала: ледник внутри начал подтаивать.
В мае объявили конкурс в библиотеке для района, настоящее представление. Галина придумала: пусть рассказывают женщины свои истории, настоящие, по кругу. Про то, как старели, как оживали, как боялись, и что оказалось по-настоящему. А параллельно: вязание, рисунки, кто что умеет.
Её одобрили удивились, но согласились: “У вас явно талант с людьми”, сказала Марфа.
Алёна с радостью согласилась участвовать, позвала ещё одну свою подружку Любовь Андреевну, которая лепила глиняных котов. Начали собирались, писать план, обсуждать и Галина почувствовала, что впервые за долгие годы что-то делает не ради галочки, а маячит где-то свет, пусть и призрачный.
Однажды Аркадий заметил: “Ты дома всё холоднее стала. Ужин не разогрет”. Галина пожала плечами: “Прости. В другой раз лучше будет”.
Не обижаешься? спросила Марфа в библиотеке после мероприятия.
Нет. Просто жаль времени, когда можно было рискнуть.
Вечер состоялся на славу. Двадцать пять женщин, шесть рассказчиц. Алёна делилась как начала жить вне правила, откликнулись все. Любовь показала игрушек, Наталья читала стихи, старенькая Варвара Сергеевна задумалась: “Мне семьдесят восемь, может, попробовать новое?”
После Галина шла домой, долго глядела в окно. Фикус выпустил крохотный зелёный росток. Баночка крема стояла рядом, пустая, но светлая.
В июле позвонила дочь не по расписанию, а просто так.
Мама, как ты?
Хорошо, Ксюша. Вот сейчас немного другая стала…
Молодец. Ты раньше себе не разрешала. Папа понял?
Пока не знаю. Я только учусь замечать что-то новое.
В августе Ксения приехала на несколько дней. “Мама, ты стала шире”, шепнула вечером за чаем. “И спокойнее, и строже”.
С Аркадием было сложно, но они начали говорить чуть чаще. Он по-прежнему больше молчал, заедал грусть рюмкой коньяка. Как-то признался: “Я привык, что ты здесь всегда. Теперь всё не так”.
Гена, я никуда не ухожу, сказала Галина однажды. Я просто учусь быть иной. Не только женой, не кухонной плитой.
Осенью всё изменилось незаметно: Галина готовила новый вечер теперь для района. Алёна помогала, звала участниц, всё больше женщин пробовали себя в делах, о которых и не думали.
В ноябре прошёл праздник. Пришло полста человек, атмосфера искрилась. Старенькая Варвара после вечера держала Галину за руку: “Вы как будто про меня сказали. Я вот боялась, что уже ничего не могу. А теперь хочется снова вышивать. Смешно?”
Нет, не смешно, улыбнулась Галина.
В декабре кружок собирался каждую неделю, споры, идеи, каждый приносил цветы, торты, стихи. Дома тишина но не от холода, а как будто рядом сидит неведомая надежда.
Аркадий спрашивал всё чаще: “А ты со своей Алёной опять встречаешься?” и что-то проступало в его взгляде: не злость, не обида, а растерянность. Однажды он сказал тихо: “Я не запрещаю, просто трудно привыкнуть. Ты стала себя любить, наверное. Не всем это просто, понимаешь?”
В январе Галина записывала идеи для весеннего фестиваля. Старый фикус стал густым, почти сочным, и на нём поспела первая за зиму шальная почка.
Весной Ксения снова приедет. Галина знает, что теперь может говорить не о погоде, не о цене а по-настоящему, и самой собой, как падает дождь весенний на степи.
Однажды вечером звонок: Алёна из Казани. Там нашли для неё место, хочется принять. “Ты же меня не потеряешь?” спросила. Галина смеялась: “Ты сама сказала иначе начинается, когда начинается”.
Ты счастлива?
Я настоящая, сказала Галина. Наверное, это и есть счастье.
Баночка крема стояла по-прежнему на окне, уже вторая такая. Старый фикус зелёный, остервенелый. А на листе бумаги перед Галиной выводятся странные сны про весну: “Что я поняла сейчас, чего не знала год назад”. Это уже не нужно записывать. Это теперь внутри.
А что если уедешь ты? спрашивает голос в трубке.
Буду продолжать, Галина смотрит в окно, где тёмный, сырой март, и смеётся во сне сама себе.