Меня нет
Ты опять купила эту чепуху? Геннадий поставил пакет на стол, и внутри что-то жалобно звякнуло. Я же говорил: никакого «Велура». Дорого, да и толку мало.
Нина Сергеевна стояла у окна, вглядывалась во двор. Там соседская девочка, лет семи, гонялась за голубями: те вспархивали облаком, разбивались в стороны, но после собирались на асфальте, как ни в чём не бывало. Она следила за ними и ловила себя на мысли, что не помнит, когда последний раз купила себе что-то просто так потому, что захотелось.
Крем для рук, Гена. Триста восемьдесят гривен.
Триста восемьдесят, она говорит… Считать разучилась?
Ответа не последовало. Повернувшись к столу, Нина вынула из пакета маленькую баночку с позолоченной крышкой и поставила на подоконник, рядом с геранью, что уже давно не цвела. Всё собиралась пересадить, понять, почему, но руки не доходили.
Нина. Я с тобой разговариваю.
Я слышу тебя, Гена.
Нина ушла на кухню, открыла холодильник, задумалась о ужине. За спиной раздались тяжелые шаги мужа, после хлопок двери в кабинет. Наступила тишина, и она облегчённо выдохнула.
Пятьдесят восемь лет прожитых. Жизнь в Днепре, в трехкомнатной квартире на проспекте Гагарина, замужем за Геннадием Павловичем Ларионовым уже почти тридцать лет. Сын Александр взрослый, живёт в Одессе, звонит по воскресеньям иногда пропускает. Дача в сорока километрах от города, машина водит только муж, работа в городской библиотеке, где Нина была старшим библиотекарем восемнадцать лет.
Жизнь есть этого никто не отнимал.
Достала куриное филе, положила на разделочную доску, взяла нож. Во дворе уже ни людей, ни голубей: только полусухая трава в трещинах старого асфальта.
Нина уловила себя на том, что стоит с ножом в руке и не режет. Просто стоит.
Положила нож, подошла к окну, открыла баночку крема. Запах тихий, с еле уловимой цветочной нотой. Намазала тыльную сторону ладони, растёрла кожа впитала быстро, осталось ощущение, будто чья-то рука сдерживает время и боль.
Закрыла баночку и вернулась к курице.
Ночь прошла обычно: Геннадий ужинал молча, смотрел новости, рано лёг спать. Нина долго сидела на кухне с чайной чашкой, в которой чай давно остыл, лапала страницы старого журнала о садах. Не читала. Просто сидела.
Утром, придя на работу, застала Людмилу Николаевну Краснову за стеллажом с периодикой плачущей. Та была чуть старше Нины, работала дольше всех, знала на память все книги, и чтобы Люду видеть в слезах такое впервые.
Люда, что случилось?
Да ничего, Нин. Личное… махнула рукой, промокнула глаза платком.
Хочешь, расскажи.
Тут нечего рассказывать. Высморкалась. Дочка вчера позвонила, говорит, мам, ты устарела, твои советы из прошлого века. Ты не понимаешь, как сейчас живут.
Не права она.
Ты откуда знаешь?
Нечего было сказать. Постояли рядом долго, в запахе бумаги и старого дерева, потом разошлись.
В обед Нина вышла прогуляться апрель по-питерски свежий, солнце низкое. В сквере села на скамейку, закрыла глаза, пропуская свет сквозь веки. Размышляла о Люде, её дочери, слове «устарела». А потом о себе.
Нина Сергеевна Ларионова, урожденная Киселёва, родилась в Днепре в 1966. Окончила педагогический институт, русский язык и литературу. Замуж вышла поздно, по меркам того времени в двадцать девять. Геннадий был инженер, казался надёжным. Через год родился Саша. Потом декрет, потом неполная ставка, потом к себе мать забрала, потом снова работа. Жизнь складывалась тихо, без затейливости.
Где-то за поворотом, осторожно, и затерялось то, что когда-то было только её, то, чего не назовёшь словами. Было и нет.
Открыла глаза: напротив цвела никем не тронутая слива, мелкая, белая, невидимая весной. Когда Нина рисовала в институте? Тридцать лет назад. Всегда для себя. Потом некогда, потом уже стыдно. Потом совсем забыла.
Взяла телефон, позвонила Саше. Ответил на третьем гудке, говорил торопливо:
Мам, привет. Всё хорошо?
Хорошо. Я просто так звоню.
Я сейчас в бегах, давай я позже наберу?
Конечно. Перезвони.
Не перезвонил и в этом не было ничего нового.
Вернулась на работу, к вечеру купила в булочной хлеб, шла привычной дорогой в восемнадцатый раз за год и знала её на память: каждую кочку, каждый закоулок.
Дома Геннадий уже сидел за компьютером, что-то читал. Она прошла на кухню.
Ужинать будешь?
Позже.
Воду поставила, из холодильника достала остатки супа. Взгляд зацепился за баночку крема, что так и стояла на подоконнике маленькая, почти дорогая, красивая. Геннадий, пожалуй, прав: триста восемьдесят гривен. Зачем? А потом запах был хороший. Пусть стоит.
Две недели пролетели без событий. Всё шло своим чередом. Потом в библиотеку зашла Светлана.
Нина обратила на неё внимание сразу: женщина лет сорока пяти, короткая стрижка, пальто цвета вишни, осанка ровная. Записалась, спросила литературу по психологии и есть ли что-нибудь по акварели.
По акварели?
Да. Хочу попробовать снова. В детстве пробовала.
Выдала ей читательский, помогла найти стеллажи. Светлана перебирала книги быстро и внимательно что-то в ней было неуловимо собранное, самодостаточное.
Через полчаса, при возврате книг, Светлана спросила:
Вы сами психологию читаете?
Иногда.
Давно работаете?
Восемнадцать лет.
Светлана глядела пристально, безоценочно, так, как слушают.
Это много.
Да.
Нравится?
Простой вопрос, но ответ не простой.
Нравится… Книги, люди. Место родное.
Родное… повторила Светлана.
В следующий раз вернулась через неделю взяла что-то по акварели. После оформила и вдруг спросила:
А вы не хотите попробовать?
Что?
Рисовать. Я хожу на мастер-класс по субботам. Маленькая группа, очень просто. Приходите.
Хотелось, по привычке, сразу отказаться. Но вместо «нет» прозвучало:
Где?
На бумажке написала адрес: арт-пространство «Белый свет», улица Глинки, суббота, одиннадцать утра.
Весь вечер Нина перекладывала бумажку из кармана в карман, поставила у окна рядом с кремом. Геннадий не спрашивал, вообще не спрашивал, если дело не касалось хозяйства либо денег.
В пятницу за ужином Нина сказала:
Завтра пойду на мастер-класс. По рисованию.
Куда?
На Глинки. Акварель. Там знакомая пригласила.
Какая знакомая?
Новая читательница.
Пауза, доел, отложил вилку.
И сколько это выходит?
Не спрашивала.
Ну, иди. Если нечем заняться.
Она заметила: опять эти слова «делать нечего». Двадцать девять лет наслоения одних и тех же фраз: зачем, сколько, делать нечего…
Хорошо, ответила она почти ровно.
В субботу поднялась рано, одела серый свитер и тёмно-синие брюки. В зеркало впервые взглянула с интересом. Лицо уже не молодое, но живое, глаза серые, волосы с сединой, густые. Аккуратно намазала крем на руки и чуть на шею.
Вышла неспеша.
«Белый свет» находился в старинном особняке с внутренними светлыми стенами и большими окнами. Внутри бело, уютно, пол дерево, резные ручки на дверях.
Светлана уже ждала, ещё четыре женщины и мужчина, лет пятидесяти. Все за длинным столом, у каждого стакан воды и листы.
Нина! Светлана улыбнулась. Проходите!
Ведущая Зоя объяснила задачу рисовать сирень. Нина взяла кисть, рука дрогнула: не от волнения, а от неизвестности.
Не думайте, что должно получиться красиво, сказала Зоя. Думайте о цвете и о воде.
Первый мазок сиреневое растекается по листу, сливается с голубым. Краска идёт, как ей угодно, а не как задумывалось. Мужчина с маленькой кисточкой сопит, зато Галина пожилая женщина похвалила работу Нины.
В нём настроение.
Может, и в самом деле…
В кофейне после урока Светлана спросила:
Вам понравилось?
Да, неожиданно.
Я и думала. Она улыбалась тепло. Вы замужем?
Двадцать девять лет.
Хорошо?
По-разному.
Она кивнула и это только добавило облегчения.
В полвторого вернулась домой, Геннадий смотрел футбол, ничего не спросил. Разогрела суп, пообедала одна. Рисунок приколола рядом с геранью: кажется, та стала чуть живее заметила, наконец, крошечный бутон.
Посещать мастер-классы стало привычкой. После чай с беседой, разговоры о книгах, о детях, о Казани. Один раз Нина спросила:
Тебе не бывает одиноко?
Бывает, но теперь я одна, а не одинока. Понимаешь разницу?
Поняла. Всё внутри будто тронуло лёд.
В мае в библиотеке объявили культурный вечер. Предложила сама тему про женщину, про истории настоящие, не книжные. Без пафоса. Пусть приносят свои работы, если есть.
Необычно, сказала заведующая. Ты будешь делать?
Я.
Изумлённо согласились.
Вечером позвонила Светлане та засмеялась.
Участвую!
Привлекли Галину с керамикой, Наталью Ивановну учителя географии, она стихи пишет, и Зою самую молодую. Афишу Нина нарисовала сама. Расклеила объявления.
В назначенный день набилось больше тридцати человек. Настоящий разговор: Галина рассказывала про глиняных птиц, про растерянность на пенсии; Светлана про страхи и новую свободу; Наталья читала стихи, после аплодировали все, не взирая на ряды. После Люда сказала:
Получилось по-настоящему.
Вечером, дома, Геннадий уже спал. На кухне Нина вновь поставила руки на подоконник: герань в цвету, крем и рисунок. Запах свежести.
Утром обычный разговор. Геннадий спросил:
Поела хоть?
Чай был.
Чай не еда.
Потом окунулся в телефон.
Нина вышла с кофе на балкон. Двор пустой, пахло мокрым тополем. Двадцать девять лет она принимала заботу за внимание и не замечала: содержание давно другое.
В июле позвонил Саша не в воскресенье в среду:
Мам, привет. Как ты?
Хорошо, а ты?
Тут Светлана писала. Нашла меня через соцсети, рассказала про твой вечер, про кружок… Я и не знал.
Ты и не спрашивал.
Молчание.
Мам, прости. Расскажи.
Она рассказала, как смогла про всё, что научилась делать теперь. Саша слушал долго.
Молодец ты, мама.
Первый раз вот, раньше не получалось.
Может, стоило раньше…
Он спросил:
А с папой всё хорошо?
Привычно.
Это… как?
Я пока не знаю.
В августе приехал Саша на четыре дня. Слушал её внимательно, привёз угощения, помогал по дому. Однажды сказал:
Мам, ты изменилась. Как будто стала больше не знаю, как объяснить.
Я и сама не до конца понимаю. Радуюсь и страшно.
Почему?
Когда начинаешь видеть себя ясней, всё вокруг меняется. Не всегда приятно.
Папа это видит?
Он видит холодный ужин, сказала Нина вдруг. Прости, зря так.
Нет-нет, это честно. Говорила с ним?
Не умею, наверное…
Попробуй.
Антон уехал, Нина долго складывала простыни, думала о разговоре.
В сентябре подошла Марина Юрьевна пожелали сделать вечер в большем масштабе, на район.
Я согласна.
Вы стали живее этим летом, призналась заведующая. Лучше стали.
Восемнадцать лет и только сейчас казалось, что это место действительно её.
Дома менялось что-то неуловимо. Появились на Геннадии новые нотки то раздражён, то растерян. Однажды напрямую спросил:
Кто, Светлана? Всё чаще ходишь куда-то…
Подруга. Недавно познакомились.
Теперь каждую неделю?
Да.
Он не спорил растерялся впервые за все годы.
Ты… другая стала, наконец выдохнул.
Я здесь.
Здесь, но… не прежняя.
Гена, когда мы нормально разговаривали? Не про ужин и не про машину?
Ответа не было. Только длинная пауза.
Осенью напряжение стало явным. Но дом не рушился, просто шёл по инерции. С Светланой Нина встречалась почти каждый день, помогала делать выставки, гуляли по набережной Днепра когда позволяла погода.
Как я жила раньше? спросила как-то раз.
Жила.
Нет, будто внутри глубоко пряталась…
Не зачем, а как получилось. Главное, что начинаешь сейчас.
Мне пятьдесят восемь…
И что? Самое время. Я видела женщин, которые в тридцать пять всё, остановились, как музеи. А вы вдруг начали и это прекрасно.
В ноябре устроила большой вечер, пришло больше семидесяти человек. Зал едва вмещал.
Вела сама, в голосе не дрожало ни слова. Говорила про то, что каждая женщина живёт своим, что возраст не заслон, а открытая дверь.
Старенькая Евдокия Матвеевна подошла после:
Деточка, я думала, это вы про меня.
Про всех нас.
А мне восемьдесят три, и сегодня опять захотелось вышивать…
Не смешно это очень по-настоящему.
Декабрь тишина. Нина ведёт кружок, приходит по шесть-семь человек читают, спорят.
Дома туго. Геннадий молчит. Но Нина тоже не ждёт заходит в его комнату:
Гена, поговорить надо.
Говори.
Она села.
Я много лет почти не жила. Варила, работала, на дачу ездила… но меня будто не было. Думаю, сама так выбрала. Но и мы с тобой вот так живём. Я хочу, чтобы мы научились по-другому. Мне важно, чтобы ты меня замечал, не только ужин.
Он тихо:
Я не умею так. Не привык.
Давай попробуем по-настоящему.
В январе в доме тепло и светло. Нина ведёт кружок, рисует. Часть работ у Светланы, часть на кухне.
Думали весной делать мероприятие? спрашивает Светлана.
Хочу сделать фестиваль.
Это же много!
Но мне нравится.
С Геннадием не всегда просто. Но теперь честнее.
Обычный февральский вечер, Геннадий за ужином:
Я у врача был. Таблетки назначили.
Почему раньше не сказал?
Не хотел тревожить. Привычка.
А я хочу знать.
Буду говорить.
И я буду.
В феврале Люда Краснова позвонила:
Дочка приехала, мы помирились. Можно тоже на акварель к тебе?
Конечно, Людмила.
Пришла. Первый раз вышло плохо но она засмеялась: ну, следующий раз.
Сошёл март. Заявку на фестиваль одобрили. Саша написал, что приедет.
Вечером, когда все легли, Нина сидела с тетрадью у кухни. Снег сходил, за окном запах весны. Герань яркая, зелёная, с красным бутоном.
Почти закончилась баночка крема, но она купила такую же «Велур», за триста восемьдесят гривен. Геннадий промолчал.
Открыла тетрадь, написала: «Что я узнала за этот год».
Глава оставалась пустой ответы были уже внутри.
Поздно вечером позвонила Светлана.
Нина, мне предлагают место в Казани. Хорошее. Я думаю…
Ты уже решила, просто не призналась себе.
Пауза.
Да… Только грустно здесь всё останется: кружок, ты…
Не исчезнем.
Самара далеко…
«Иначе начинается, когда начинается», ты ведь мне это рассказывала.
Я говорила…
Ты счастлива, Нина?
Она посмотрела на свои рисунки, на герань.
Я наконец стала собой. Наверное, вот это и важно.
Тогда я за тебя рада.
Светлана помолчала:
А если я уеду?
Нина гладила белую страницу тетради.
Я продолжу, ответила она.
