Я ищу женщину по имени Варвара.
Под низкой аркой Александр вошёл во двор-колодец, выложенный булыжником, скользящим после ночного дождя. Сыроватый воздух дрожал от звона труб, от лая невидимой собаки, от детского смеха и стука древних качелей. На ветках липы, чёрных, как тушь, висели прошлогодние бумажные фонарики, оставшиеся после неизвестного праздника. Двор был четвёртый по счёту. Он наблюдал за мальчишками, гоняющими хлипкую шайбу между размытых сугробов. Шайба пускала водяные фанфары, но мальчишки не замечали ни холода, ни сырости.
Александр задержал дыхание, всматриваясь в подворотни: до боли хотелось, чтобы память выскользнула вперёд, ухватилась за пеструю деталь, за случайный запах горячего хлеба, за кошку на окошке хоть за что-нибудь. Но время растянуло и исказило квартиры, окна, даже сама улица как будто глядел через мутное бутылочное стекло.
Никто не обращал на пожилого мужчину внимания здесь много квартирантов, все пришлые. Киев… Он знал, что ему нужно в дом справа от арки. Вспоминалось: второй этаж, дом в три этажа, квартира в углу. Вечнозадушливый подъезд, разные кнопки на дверях с фамилиями владельцев. Белёсая стена, запах кошачьей шерсти смешивался с тухлой капустой и сладостью неизвестной болезни.
Он помнил каждую складку, царапину, синий чайник на убогой плите, скрип перекошенной форточки, зелёный листик на шторах, и даже тараканов, которых ловили вместе два дня и две ночи.
Но он забыл номер дома и не мог отличить этот двор-колодец от троих предыдущих. Здесь дома клались друг на друга, вырастают из земли как грибы одинаковые, будто клоны.
Он ходил, петлял, записывал в блокнот:
«16 никого; 24 точно нет; 32А никто не знает, купили недавно…»
Листья клена цеплялись к подошве, мешая идти. Он возвращался туда, где ему не открыли, где трубка домофона молчала низким мужским басом.
На ступенях, стертых до дыр за десятилетия, стоял и ждал. На встречу ему тёмная тень в сером пальто, хозяйственная сумка, седина сливается с падающим снежком. Осенний запах мокрый кот, печёные яблоки.
Здравствуйте!
Вы к кому?
Я ищу Варвару, около шестидесяти лет. Квартира угловая, второй этаж. Но не помню ни номера, ни дома. Коммуналка была…
Не припомню Варвару… Там свои живут Шевченко. Давно никого не знаю. Я тут с девства.
Он благодарит и опускается вниз под кипой мыслей. Женщина семенит следом:
А фамилия, может, вспомните?
Не помню. Просто очень важно найти. С прошлого века её ищу.
А кто она вам?
Она… Она всё, что осталось.
Трудно ответить, кто кем был. Варвара, Варюша… У любви нет перевода на старшие языки: есть только факт. Был или не был.
Он виноват: сердце его инвалид прожил сорок лет с дырой внутри. Теперь, когда жена умерла, с которой делил и хлеб, и тоску, с которой они рвали дом на комнаты и жили каждый по-своему, стало хуже. Сердце сдалось, он лишился дома и смысла.
Жена говорила старушкам:
Да живёт, раньше куда его девать?
Тщеславие проступало в каждом предмете. Масло в золочёных рамах, тяжёлые бокалы, антикварный секретер, расшитые скатерти. Меж ними белый рояль. Настоящий Блютнер, столик для фарфоровых гортензий. Никто не играл, клавиши не скрипели рояль жил своей жизнью.
Дважды звала музыкантов музыка им не зашла. Для друзей было важно лишь радио, московские шлягеры в магнитофоне.
Она пыталась учиться музыке бросила. Массаж, а не этикет, был её последней страстью.
И ребёнка она не родила. В этом на него обида тщеславие помешало ей стать матерью. А может, всё было по-другому, но Александр верил в свою вину.
А иногда гуляли вместе то в парке, то во дворе, кормили хлебом уток. Он ловил карасей в пруду, она смеялась:
Почему только теперь мы здесь гуляем, Саш? Хорошо же…
Дураки, говорила она.
Он всегда был на службе чиновник, которого тянет тесть наверх. Вот так и выдвинули в Министерство в Киеве. Тесть, Ярослав Степанович Захаренко, руками хлопал всё для любимого зятя.
Это всё были бы простые воспоминания. Но помешаны на поиске, он вновь исчезал во дворах.
Когда вёл диалог с очередным домофоном, тёртом временем, входил в чужую жизнь:
Простите, я ищу Варвару. Может, вы знали женщину по имени Варвара летом 1980-го года?
В дождливую ночь он записывал: «16 пусто, 24 нет, 32А новые жильцы».
Так проходил двор за двором, он терял себя среди одинаковых окон, резных балконов, облупившейся охры.
От усталости ему казалось, что память выскальзывает из рук он шёл в гостиницу, ложился прямо в пальто. Снилось, как всё это повторяется снова утром: опять он ищет.
**
В тот странный год осень в Киеве была как сон дождливый плед в золотых лужах, пряная и невозможная. Город рябел ларьками в каждом продавали всё подряд: рыбу, книги, да и жизнь. Он попал сюда на слёт по строительству, из Харькова приехал с будущим тестем Захаренко. В комсомоле его уважали, был деловитым, но строил жизнь на ощупь.
В тот вечер, на станции метро Золотые Ворота, услышав скрипку, он не пошёл к выходу. Мелодия была слишком прекрасна, чтобы не быть важной. Девушка с косой тонкая, худая, в старом голубом берете, играла, будто её не было вовсе. Шарф её развевался, пальцы красные от холода скользили по струнам. Люди бросали монеты в футляр то в рублях, то в гривнах, то в запотевших копейках.
Александр стоял затаив дыхание. Музыка разрушала город, превращала бетон стены в серые волны.
Но подросток подбежал, утащил с футляром скрипку. Крики торговки слились с вальсом.
Александр побежал первый. На мостовой драка, попытка вернуть украденное, скомканные купюры вновь перекочевали в футляр. Девушка благодарила, но ей было не до денег трагедия у неё была внутри.
Часто бывает? спросил Александр, но познакомиться не получилось. Она ушла, он следовал за ней, будто в бреду, пока не увидел, как девушка тянет скрипичный футляр за перила моста.
Не надо! крикнул он.
Пока спасал скрипку, она прошептала:
Я обещала матери не играть для денег…
Где мама?
Умерла недавно…
Сколько тут боли и одиночества! Он лез за гривнами, рефлекторно предлагая помощь, но девушка не взяла денег. Уходила быстро, как тень под дождём.
Приходите завтра в переход, буду ждать! выкрикнул он ей вслед.
Долго ждал. Когда она явилась, он слушал музыку как заклинание. Его знали торговки, подсовывали стулья. Когда дал ей немалую сумму пару сотен гривен, девушка возмутилась, опять собирались люди.
Появились бритоголовые рэкет. Киев знал свои порядки: торговать, играть нельзя просто так. Заварилась драка, прибежала милиция, Александр очутился в грязном углу перехода, битый, но не побеждённый.
Она помогла ему добраться до квартиры запах лука, фото молодой женщины, скрипка в углу, старый немецкий словарь, книги. Щедрая ночь, дикая и странная совместная борьба с тараканами, чай с баранками, разговоры до потолка, вплоть до сна.
Назавтра пришёл с гостинцами. Варвара ругалась, но хрустела рогаликами. Они гуляли по Андреевскому спуску, покупали квас, прятались под мостами от мокрого солнца, читали стихи Забалоцкого и ахматовские строки. Потом грозы, мокрые поцелуи, обещания, что возьмёт её в Харьков. Она грустила, говорила словно не здесь: это песня последней встречи…
Ты поедешь со мной! говорил он.
Вечер чужой звонок. Тесть был хмур: мол, уголовное дело. Начальник шептал, что поможет только если Александр женится на Светлане. Слезы давили на грудь. Чувство вины плавало под кожей, как ядовитая рыба.
Уехал. На вокзале снова играла скрипка, но уже не та. Александр выл на ветру, кулаком в стену взрослый мужчина с океаном нереализованных возможностей.
**
И здесь, сегодня, он снова шагает по спирали.
На лавочке две старушки рассуждают:
Варвара, Варварушка умерла ещё весной. Вот сын приезжал…
Он пятится, хватается за сердце. Но вторая старушка поправляет: это не про неё. Опять идёт, звонит, слышит неверные имена. Не узнаёт рябины. Чёртовы дворы-порталы!
Но вот, в витрине магазина музыки скрипка стелется под жёлтым светом. Продавщица взъерошенный чёлкой ангел:
Вам что-то показать?
Я знал здесь скрипачку, Варвару…
Пахомова Варя? Знаю, тут жила…
У неё, оказывается, дочка, тоже похожая, тоже Варвара, сынишка маленький, лет восемь, и семья. Александр падает на стул.
Он идет к дому, где между тополей теперь автостоянка, а рябину срезали лет пятнадцать назад. Старушка выводит его к подъезду:
Саша и живёт, дочка Варвары. Поднимайтесь, спросите…
Может быть, я найду её.
Пищит домофон. Голос молодой женщины копия Вариного.
Кого вы ищете?
Пахомовых.
Внутри всё кружится комната теперь одна, все коммуналки расформированы. Муж Михаил, медик. Сын молча глядит огромными глазами.
Как вас звать?
Варвара Михайловна, тут все Варвары…
Александр спрашивает про мать. Приходит в себя, пьёт чай крепко, по-киевски, с малиновым вареньем. Михаил колет укол.
Мама рядом, уехала в новый район, говорит дочь.
Вы… мой отец? вдруг тихо спрашивает она.
Он молчит, тихо кивает, слёзы полосуют воспоминания.
Они говорят о прошлом, о суровой молодости, о большой разлуке, вспоминают, как ловили тараканов и ели баранки четверть века назад.
Я теперь поеду к вашей маме сам.
Новостройка. Лифт скрипит, ступени мягкие, под ногами воздух хлопает, как простыня на ветру. Входит в квартиру. Там Варвара, в домашней кофте, немножко седая, но с такими же глазами.
Варя
Они оба становятся на колени, держась за локти, будто всё это странный сон. Глаза светятся, лица пылают.
Я нашёл тебя, прости, что так поздно
Она только прижимает его руку к щеке не отпустит, пока не станет светло.
Я знала, что вернёшься, Саша, тихо отвечает она, я всегда ждала.
Михаил тихо зовёт скорую, подняв трубку он боится за сердце старого мужчины, но тот не боится ничего.
И когда их машина едет через весенний Киев, дождь мальчиком забрасывает капли на стекло, женщину, которую он искал всю жизнь, Александр обнимает за руку и шепчет:
Теперь мы вместе, Варя. Всё… теперь только вместе.
И сквозь сеть дорожных фонарей доносится её голос, хрипловатый, живой:
Я всегда знала: вторая встреча неизбежна…
Снаружи летит мартовская ночь, внутри мира всё складывается в одну длинную нить он не опоздал. Он успел.
