Я это видела
Всё происходило будто во сне: цифры сонно разбегались по кассовой ведомости, когда Надежда Пономарёва закрывала кассу. Начальница Ольга Аркадьевна высунула нос из кабинета, и голос её был мягким, но тяжёлым, как зимняя шуба: «Надежда, завтра посмотришь отчёт по закупкам?» Отказаться было нельзя в её голосе звучало вечное российское “так надо”.
Надежда кивнула, хотя в голове уже ворочался тяжёлый список: забрать сына Егорку из школы 123, заскочить в аптеку за “Эналаприлом” для мамы, проверить домашку. Она давно жила так, чтобы не спорить, быть тенью на работе это называли надёжностью, а дома тихим счастьем. Она скользила по жизни, как лыжник балансируя между ожиданиями.
Вечером по снежной тропинке к дому она шла, прижимая к боку авоську с продуктами в ней тихо шуршал хлеб «Дарницкий», яблоки и кефир. Егорка шёл рядом, уткнувшись взглядом в телефон, как в параллельную реальность; иногда спрашивал, не дадут ли ему «ещё пять минут». Она отвечала словами, которые, казалось, шептали морозные ветки: «Потом». Потому что «потом» в российской жизни всегда настигает внезапно.
На перекрёстке у торгового центра «Галактика» они ждали зелёного. Машины замерли рядами, и кто-то уже нажимал на клаксон так, будто это звон бубенцов в метель. Надежда ступила на зебру, и вдруг из правого ряда раздался взрыв сурового крика чёрный «Гелендваген» взвился, как чёрт из табакерки, и метнулся вперёд хотел успеть на мигающий сигнал.
Шум удара как огромный малахитовый шкаф упал лицом на паркет. «Гелендваген» врезался в белую «Ладу-Весту», которая неслась, словно весёлый дрожащий заяц. «Весту» развернуло, она поползла задом на пешеходную дорожку; люди дрогнули, как тени за стеклом. Надежда успела выдернуть сына рукав был как проводник между мирами.
Время застыло, а потом вернулось к жизни чьим-то выкриком. Водитель «Весты» дрожал, будто пытался склеить себя заново. В «Гелендвагене» сработали подушки, в их белой пуховости мелькнуло лицо мужчины холодное, собранное, как у чиновника на приёме.
Надежда поставила авоську на лёд, достала Nokia и набрала 112. Оператор говорил ровно, как будто читает роман Толстого:
ДТП, возле «Галактики», машина развернула на переход, водитель в белой не знаю, жив ли.
Егорка смотрел на неё, и взгляд его стал взрослым он отрос за миг, как хвоя на еловой ветке.
Пока она отвечала, к «Весте» подскочил парень, начал тормошить водителя. Хозяин «Гелендвагена» уже вещал по смартфону его пальто дорогой шерсти было без шапки, а выражение лица как у того, кто опоздал на совещание, а не попал в аварию.
Скорая примчалась, потом ДПС. Инспектор в старой шапке со звездой спросил, кто видел момент. Надежда подняла руку иначе было бы глупо. Она назвала фамилию, адрес, телефон, и слова катились будто по льду сухо, строго. Описала, как «Гелендваген» выскочил, как «Лада» ехала по зелёному. Инспектор кивал глаза его были выцветшие, как старый герб.
Мужчина из внедорожника приблизился. Взгляд его был прозрачным, без угроз, но мороз стекал по костям Надежды.
Ты уверена? тихо спросил он. Тут камера, всё заснято.
Я сказала, что видела, ответила Надежда. Слово её было как гвоздь, забитый в ёлку.
Он улыбнулся одним уголком губ и ушёл. Егорка потянул её за рукав:
Мам, домой
Инспектор вернул паспорт пластиковый кирпичик российского мира. Дома Надежда мыла руки, будто они были замазаны чужим холодом. Егорка зашёл и спросил:
Того дядю посадят?
Я не знаю, сказала она. Это не мы решаем.
Её сон был будто варенье сладкий и вязкий, со скрежетом удара в темноте. Внедорожник летел, как ледяной ветер, сдвигал сотрудников ГАИ и воздух.
На следующий день цифры плавали в мониторе, а мысли ныряли в перекрёсток. После обеда звонок.
Добрый день, вы были на происшествии, говорил мужчина, мягко, как будто советует сорт чая. Я от людей с места. Не стоит нервничать. Вас могут затаскать по судам У вас сын, работа.
Кто вы? спросила Надежда.
Это не так важно. Просто скажите, что не уверена всем будет спокойнее.
Голос давил, словно резиновая шапочка натянута на голову. Надежда сбросила звонок, будто стряхнула снег с рукава. Телефон спрятала в ящик туда же уходит страх.
Вечером, когда зашла к маме Анне Борисовне, живущей в старой хрущёвке услышала жалобы на давление, на халатных врачей районной поликлиники.
Мам, а если бы ты увидела такое ДТП и тебе сказали «не лезть» ты бы как поступила?
Мама посмотрела из-под очков, уставшая, как прошлогодний снег.
Не лезла бы, сказала она. Мне геройство ни к чему. Ты тоже не лезь.
Слова были осторожные, но в душе Надежды растянулась обида как верёвка на белье. Мама не верила, что она выдержит.
Через сутки звонок вновь голос прежний, номер другой. Уговаривал с заботой, как бабушка про лекарства.
Вам не нужно эти суды, может, лучше написать заявление, что не видели.
Я видела! обдало холодом Надежду.
Вам не хочется в это ввязываться? голос стал жестче. Ваш сын в какой школе?
Внутри всё сжалось.
Откуда вам знать? губы стали ледяными.
Город маленький, невозмутимо ответили. Мы за ваше спокойствие.
Она положила трубку, долго сидела, разглядывала скатерть как на ней, на кухонном столе, жизнь раскладывает судьбы. Потом закрыла дверь на цепочку символ бесполезной защиты в российском доме.
Через несколько дней, во дворе, её остановил мужчина без опознавательных знаков, в дешёвой куртке.
Вы из двадцать седьмой квартиры?
Да.
Не волнуйтесь, всё можно решить человечно. Вам не нужны суды. Просто скажите не уверена.
Я не беру денег, вырвалось из неё, будто снежный ком.
Про рубли никто не говорил. Мы за спокойствие. Времена сейчас не простые.
Он говорил «лишнее», словно выносит мусор во двор. Надежда прошла мимо, руки дрожали, будто их трогал февральский ветер. Дома сказала сыну:
Завтра сама тебя встречу. Не выходи один.
Что случилось?
Ничего, обман жевал её изнутри, как зимний хворост.
В понедельник пришла повестка вызов в отдел полиции. Бумага казалась тяжёлой, её словно опустили на дно рюкзака не документ, а камень.
Вечером начальница окликнула:
Ко мне подходили узнать о тебе. Очень вежливые… Ты свидетель, им спокойнее, если ты не нервничаешь. Я хочу, чтобы не было проблем.
Кто?
Не представились. Такие важные. Я тебе как человек советую: не лезь. У нас отчёты, ты же понимаешь?
После этого кабинет стал тесен, как лифт.
Дома Надежда рассказала всё мужу Артёму. Он ел щи и смотрел в стол. Потом сказал:
Понимаешь, это плохо кончится. У нас ипотека, у нас мама, у нас сын
Но я видела.
Он посмотрел, как будто она школьница, заблудившаяся в метели.
Вспомнила и забудь. Ты никому ничего не должна.
Спорить означало признать выбор а в России выбор иногда тяжелее угроз.
В день вызова Надежда оделась раньше всех, накормила сына, проверила зарядку телефона, написала подруге Татьяне: куда идёт, когда выйдет. Та ответила: «Поняла. Пиши».
В отделе пахло мокрым ковриком, бумагой и чужими судьбами. Надежда поместила себя на стул следователя, как гость в незнакомом сне.
Понимаете, что за ложные показания отвечаете? спросил он, молодой, с усталым лицом.
Понимаю.
Вопросы текли медленно: где стояла, какой свет, кто, как. Она отвечала, стараясь не добавить снов. Потом он спросил:
Вам кто-нибудь звонил?
Остановилась. Сказать значит стать видимой; не сказать остаться наедине с собой.
Да. Звонили, подходили во дворе. Говорили: «Скажите, что не уверены».
Следователь кивнул, всё записал, как хронику весны. Номера их надо было перекинуть на служебную почту. Надежда сделала это дрожащими пальцами.
Потом в коридор вывели на опознание дверь открылась, и мужчина из «Гелендвагена» прошёл мимо, рядом адвокат с портфелем. Он посмотрел на неё, взгляд был чистый, даже усталый как будто она поклонилась перед древней и неизменной силой.
Вы свидетель? спросил адвокат.
Да.
Будьте осторожны с формулировками. Люди путают. Вы не хотите ошибиться?
Я хочу сказать правду.
Правда у каждого своя, улыбнулся и ушёл.
Надежда выбрала на фото виновника, подписала протокол ручка оставляла рубиновые линии по бумаге, это было почти волшебство: след не сотрёшь звонком.
Ушла домой в темноте, села в автобус, придвинулась к водителю найти защиту хотя бы в этом. Дома молчал муж, выглянул Егорка из комнаты:
Ну что?
Я рассказала всё как было.
Муж тихо выдохнул:
Теперь они не отстанут.
Знаю.
Ночью она не спала: слушала хлопки дверей, шаги на лестнице, казалось это знаки от далёких снов. Утром сама отвела сына в школу. Попросила учительницу Галину Сергеевну чтобы не отпускала его ни с кем; та смотрела внимательно, коротко кивала будто вручала защитный амулет.
На работе ей стали поручать меньше, начальница говорила сухо, коллеги смотрели исподтишка, вокруг появилось пустое пространство, как снежная поляна.
Звонки прекратились на неделю, потом сообщение: «Подумайте о семье». Без подписи. Она показала его следователю. Тот написал: «Зафиксировано. Если что ещё звоните».
Она не верила, что защищена, но её слова не утонули.
Однажды вечером соседка Марина с первого этажа поймала в лифте.
Я слышала, ты в историю попала. Если что мой Слава дома часто, зови. И камеру на подъезд давай скинемся, поставим.
Марина говорила просто, как про новый домофон. Становилось тепло почти щемило в горле.
Через месяц снова вызов. Следователь говорит: дело идёт в суд. Может, будут ещё заседания. Никто не пообещал справедливого финала только схемы, бумажные чудеса.
Ещё кто-то угрожал?
Нет. Но я всё время жду.
Это нормально, сказал следователь. Живите по-старому. Если что сразу ко мне.
Слово «нормально» было чужим. Её жизнь стала другой: меняла маршруты, не оставляла сына одного, поставила запись звонков, договорилась с Татьяной о коротких сообщениях «Дома». Она будто держала обрывок тонкой нити, чтобы не упасть.
В суде снова мужчина из «Гелендвагена». Сидел, писал, не смотрел; это было хуже, чем ледяной взгляд она была формальностью, номером в протоколе.
Вы уверены? спросили судьи.
Перед глазами школьные ворота, сухое лицо начальницы, уставшая мама. Но она сказала:
Да. Я уверена.
После суда она стояла у ступенек, руки холодные. Татьяна написала: «Ты как?» «Жива. Домой».
Купила хлеб и яблок обычные, зимние. Мир всё равно требовал ужина. Это было странно утешительно: жизнь не встанет из-за страха.
Сын открыл дверь:
Мам, ты придёшь на собрание?
Вот для этого вопроса она и держалась.
Приду. Сначала поедим.
Когда закрывала дверь на два замка и цепочку, делала это спокойно будто выучила новый лист молитвы. Это и была цена: спокойствие, которое пришлось приобрести, как зимние сапоги на распродаже. Она не стала героиней, не получила «спасибо» и не победила. Но теперь она не скрывала от себя, что видела и этого было достаточно для начала спокойной ночи.
