Я мыла посуду в какой-то хрустальной белизне кухни или это была не кухня, а комната, где вместо раковины стояли огромные бутылки минеральной воды, и вода в них катывалась, как голубое стекло. Руки мои были в резиновых перчатках цвета утреннего солнца, будто я надела перья летающего цыплёнка. За окном шёл дождь, но свет бил солнцем, растекаясь по обоям, и пахло только что вынутым хлебом, и вдруг дверь распахнулась с грохотом: влетает муж. Нет, не просто вошёл именно впорхнул, как старый воробей, одетый в мятую белую рубашку, которую я гладила утром; глаза его были круглыми, как две пуговицы с ушком, и щеки залиты безумной краснотой.
Ты зачем моей маме про деньги такое сказала?!
Он кричал так, что даже ложки в сушилке могли бы задрожать, если бы позволило пространство сна. Я выронила тарелку обратно в воду она исчезла, не всплеснув ни одной капли, будто не было никогда. В уши сразу забежал звон.
Что? Толик, что ты такое говоришь? слова будто бы разбежались внутри меня по углам, и голос стал чужим.
Не “что”! Объясни мне! и двигался он, словно кукла с заведённой пружиной, топча невидимый ковер.
В эту минуту я почувствовала дрожь была ли это дрожь моя, или тряслась сама кухня, подброшенная чьей-то невидимой рукой? Вдруг смыло всю привычную реальность и остались только мы, я да Толик, противоборствующие волны в пустой городской квартире. Я сняла перчатки, положила их, как две маленькие лодки на гладь раковины, а он всё метался, шелестел голосом: мать сказала, что я сняла всю нашу сбережённую сумму гривны, будто это не рубли, а чужая валюта, которой в наших снах быть не должно.
Света, с нашей карты деньги выводила? Куда ушло? вопрошал он.
Толя, подожди. О чём речь? мне казалось, я и не Света совсем, а кто-то другой чужая женщина в резиновых перчатках, стоящая у окна, где берёзы качают зелёные косы сквозь дождь и солнце.
Мать всё сама видела! Выписку! Цифры! Ты ей показывала? перекликался он с тенью, не видя, что за окном разрослись одуванчики размером с кошелку.
Я прислонилась к стене, ощутив, как мебель начинает плыть: тумбочка хотела ехать к окну, обои свертывались и разворачивались, будто для большого праздника. В голове вдруг всплыла мысль: всё объясню спокойно, вдруг рассосётся этот сон, уйдёт тревога, вернутся чайные чашки и тарелки в колышущееся реальное утро.
Я объяснила, медленно и тихо: отец мой прошлым месяцем, б/у “Жигули”, дачу хотел, денег боится пересылать вот он мне гривнами странно, гривнами! дал, я на карту положила, перевод сделала, и всё! Он мне папа мой, мне наличкой, а я через перевод. Мои слова разлетелись бабочками по кухне, а Толик слушал как во сне, и долго не отпускал меня взглядом, будто я могла исчезнуть или превратиться в другую женщину.
Время распласталось: то светло, то вдруг полумрак вливался в окно, то слышен был лай соседской собаки, а то всё серебрилось дождём. Вдруг я увидела свое отражение в кране вдруг это была не я, а женщина из прошлого, только прическа другая, но глаза мои.
Ты почему мне не сказала? спросил он, и голос его уже был не злой будто кто-то вытащил из него весь пар ночью, пока он спал.
Все мы путаем, Толя. Ты на неё не гони… как легко отлетело это “на неё не гони”, будто я бросила птицу на волю.
Толик становился всё меньше, пока не уместился на одном стуле посреди кухни; глаза его переставали быть пуговицами, и в них возникла растерянность.
Ты мне не веришь, сказала я, и сама себе не поверила в силе голоса, ведь двадцать с лишним лет, сколько минуло? Сын вырос, годы катились, как сухие листья по мостовой сна. Всё знала: морщинку возле глаза, привычку держать чашку обеими руками, усталость старых квартир.
Я вдруг устала самозабвенно, так тихо, будто усталость прорастает сквозь цветочный подоконник, в котором вместо земли прошлогодние письма от мамы и фотографии с отдыха, где мы моложе и всё кажется легче.
Уходи, сказала я. Мне надо одной побыть.
Толик вышел, не оставив за собой даже шороха; в тишине я услышала, как скрипнуло кресло в зале, будто дом тоже дремал и переворачивался с боку на бок.
Я мыла посуду снова, хотя вся грязная посуда исчезла, и вместо воды была только тень дождя. За окном сидела кошка и смотрела на время на то, которого, возможно, и не было никогда. Я думала: позвонить Надьке ли? Или уйти на станцию уехать сквозь сон на старом трамвае, где все плачут в окошко, а контролер раздаёт мятные конфеты вместо билетов.
Я собиралась медленно, как бы изнутри чужого тела: выбирала свитер серый или голубой? Паковала зарядку в сумку, хотя телефон вдруг стал деревянным и ничто не разряжалось в нём.
В прихожей возник Толик, как дух старого дома.
Куда? спросил он.
К Надьке.
Подожди.
Что тут ждать? Ты мне не веришь.
Это мама всё напутала…
Но разговор отдельно от любви. Молча ушла я, и дверь за мной вместо хлопка издала только шорох, как бы предупреждая: это сон, и ты в нём одна.
Я шла по улице она была то харьковской, то киевской, то из наших прошлых поездок, и везде мокрые воробьи, запах чёрного хлеба и подъезды, где солнце лежит пятнами на лестнице. Я ехала трамваем иногда внутри шептались соседки (или это я себе шептала из будущего?), кто-то звонил, но связь пропадала, как на старых телефонах.
У Надьки на кухне было тепло. Там сидел кот Фёдор большой и ленивый, и смотрел на нас жёлтыми глазами из другой эпохи. Я держала чашку обеими руками специально, чтобы согреваться не только чаем, но и памятью. Надька молчала: знала, что молчание самое лучшее лекарство. Печенье пахло ванилью, окна затуманились стёклышками звездного дождя.
Не потому устала, что ссоримся, закрыв глаза, пробубнила я, а потому, что больше не верю, что поверят мне.
Может, поверят, отозвалась Надька из другой комнаты, или откуда-то снизу, из детства.
Когда я возвращалась в воздухе всё плыло: люди были прозрачными, несли пакеты, голуби сновали туда-сюда, а я никак не могла вспомнить, чем заканчивается сон. Дверь нараспашку. Толя в комнате, двое кофе, две чашки стоят на столе. Он пытается улыбаться, но улыбка выходит материальной, будто криво приклеенная бумажная маска.
Звонил маме, говорит он. Сказал, что хватит.
И в этот момент я вижу: он больше не кричит, и не давит на меня большими словами, а просто растерянно смотрит, как бы ждет пока дождь уйдёт. Мы договариваемся. День разлетается хлопьями тепла не обидой, не любовью даже, а усталостью и надеждой, будто завтра мы вместе пойдём выбирать обои: бежевые или светло-жёлтые, и точно не будем спорить.
Я прохожу в кухню, беру свою чашку, а он аккуратно берёт за руку, словно теперь боится: вдруг всё снова растает, и под нами будет только пустой сон.
Стоим вдвоём, ни слова друг другу не говоря, и над нами загораются нарисованные фонари весны как будто жизнь только начинается, и даже если будет дождь, всё равно можно будет включить чайник, и постелить новые обои, и выпить горячий кофе.
Просто подойди, спроси, если что-то скажут, прошу я. И я отвечу, честно. Договорились?
Он кивает. Наружу тянется за окном ветка берёзы, тень кошки, вспыхивает свет из другого мира или то просто меняется свойство сна.
Больше ничего не нужно: только тёплая рука рядом, и тихий миг, когда посуда в раковине сама становится чистой, а всё, что важно, становится простым, будто ложка в утреннем чае.
