Дневник.
Мне всегда казалось, что между мной и мамой нет тайн. Ну, почти нет. Мы говорили обо всем: про мои детские страхи, первые удачи, про разбитую любовь в шестнадцать лет… Даже когда я вышла замуж, казалось, наша связь стала только крепче.
Маме очень нравился Борис. Она любила повторять: «Вот это настоящий мужик!». Когда у нас появилась Лизонька, мама просто расцветала таскала из Подмосковья баулы с морковью, укропом, яблоками и ящиками домашних солений, покупала горы одежды для малышки, ворковала с внучкой, как будто дочкой второй раз стала.
Я часто подшучивала над мужем:
Видишь, какая у нас мама! Самая замечательная! а Борис только смеялся в ответ и соглашался.
И вдруг я случайно открыла, что эта «лучшая мама» носила в себе целую мину обид и досады всё это время. До сих пор жутко.
Это случилось осенью. Мама приехала с дачи и буквально забила всю прихожую мешками. Морковь, петрушка, яблоки, банками с огурцами и помидорами как будто мы армейскую часть кормим.
Зачем так много? вздыхала я, помогая ей разгружать трофеи, Борис ведь опять вахтой в Тюмени, а мы с Лизой вдвоём столько не осилим.
Ну, раздашь соседям или кому надо, отмахнулась мама, чмокнула Лизу в лоб и утащила её в комнату укладывать спать. Моей внучке только всё своё, экологически чистое!
Я ушла на кухню, кинула чай в заварник. Минут через десять пошла проверить, как там Лиза. И вдруг в коридоре замерла услышала маму. Голос низкий, взволнованный, будто чужой.
Да не жалуюсь, Леночка, ну просто душа болит… Как так можно жить? Он всё на вахтах, а домой копейки привозит. А она сидит! Нет, чтобы на работу давно выйти дочке почти два года уже. А она всё дома возится, лелеет: «Лизочке рано в садик». Ленивая! Тянут с меня последнее продукты, одежду … привыкли, даже не смущаются. Вот тебе и тупик… А где любовь между ними? Он, Борис, совсем отдалился, холоднее стал. Она молчит, конечно, не жалуется я же вижу…
Мне казалось, что стены перед глазами подгибаются и пол уходит из-под ног. Я прижалась к стене и слушала, как мама перемалывает всю мою жизнь словно в старой мясорубке, превращая её в пыль.
«Копейки». «На шее сидят». «Холодный». Каждое слово хлест по лицу. Я смотрю на свои руки те, которые весь день качали Лизу, готовили, убирали, стирали, из пластилина зайцев лепили Руки «лентяйки».
А в гостиной доносился всё тот же поток о её подозрениях, о том, что я «располнела», что мне будто ничего не надо. Я не сдержалась: на цыпочках, как вор, вернулась в спальню, закрыла за собой дверь и опустилась на кровать, уткнувшись лбом в колени. Лиза тихо сопела в кроватке; только её сонный дыхание доказывало, что мир ещё не разрушен.
Что делать? Кричать? Плакать? Гонять маму прочь? Внутри пустота и холод. Тогда я просто включила свой материнский автопилот: умылась, выдохнула, переждала. Пошла ставить чай.
Мама, конечно, потом вышла: будто скинув двадцать лет, свежая и довольная.
Извини, Ленке звонила, заговорились, села за стол. Лиза твоя молодец! Пока я куклу укачивала, сама уснула. Ой, а чай у меня уже остывший
Налила ей свежий. Руку не дрожала.
Ну и о чём болтали целых сорок минут? спрашиваю с улыбкой. Всё ли в порядке?
Мама оживилась, взгляд стал искриться как раньше, только теперь я знала этот огонёк: он о сплетнях.
О, у Ленки золовка Марина машину захотела! Ленка жалуется: сын все деньги сливает, а на мать плюнул, и на Новый год даже не поздравил. Вот совсем их дети с катушек слетели!
В голосе то же притворное участие, что только что мне доставалось. Меня передёрнуло от этой неискренности.
Мам, зачем тебе это надо? тихо спросила я. Зачем обсуждать чужих людей? Может, у Маришки там свои обстоятельства?
Её лицо сразу потемнело, стало хмурым, холодным.
Ты что, я просто помогаю подруге! Ты не понимаешь, как поддержка нужна близким.
Больно. Эта ирония добила. «Близкие»…
Смотрела и вдруг увидела вместо мамы чужую женщину. Женщину, которой, видимо, нужна чья-то драма, чтобы жить. Которая копила себе годами досаду на мой неидеальный сценарий. Ведь я не шла по её пути.
А помощь эти овощи и вещи была как билет на право поучать. «Я помогаю и имею право говорить». Хотела высказать всё это, но промолчала. Мама поняла и быстро ушла со своим обидой.
А я осталась. Сначала накатил гнев, потом боль, потом странное, нежное понимание.
Я вспомнила, как она лет тридцать одна меня тащила, после развода с отцом жила только ради меня, как гордилась новой работой, как всегда боялась: а что скажут соседи? Всю жизнь грызня за уважение, статус, одобрение. А моя простая жизнь муж, уютная двушка на окраине Москвы, любовь, теплая семья для неё вроде бы провал. Она не может этим гордиться ни перед «тетей Ирой», ни перед Ленкой. Я не «выиграла», как ей хотелось бы рассказывать подругам.
Наутро пришла смс: «Извини, если вчера была резкая. Люблю тебя». Раньше я бы бросилась мириться теперь просто отложила телефон.
Через неделю приехала та самая Ленка, Елена Петровна. Смущалась мол у неё дела рядом. Я поняла: мама попросила разведать обстановку.
Пили чай, играли с Лизой. Вдруг Елена Петровна вздыхает:
Хорошо у тебя. Тихо как-то… уютно. Совсем не похоже на «тупик».
Я молчу. Она глядит в окно.
Сын у меня с женой в Питере. Вечно в делах, ипотека, кредиты, ребёнка в полгода вижу. А ты вот здесь. Рядом, не спешишь. Не вертишься белкой. Ты знаешь, мама твоя очень боится…
Чего боится?
Что не нужна тебе. Бессильна. Что её история совсем не про тебя… Гораздо легче найти в твоей жизни недостатки, чем признать: ты ведь по-своему счастлива. А овощи эти… они единственный мостик быть причастной и стоящей, а не просто зрителем.
Я смотрю на неё и понимаю: это не враг, а тоже уставший человек. Она сама, наверно, устала быть слушателем и передатчиком.
Зачем вы мне это сейчас? спрашиваю тихо.
Просто чтобы ты зла не держала на маму. Она, по сути, потерялась. Не злись, но границы ставь твёрдо.
Ушла Елена Петровна, а я поняла главное: мамино видение это её собственный мир. У меня свой.
Мой мир это Борис, который вернётся с вахты и первым делом прижмёт нас с Лизкой и прошепчет: «До невозможности соскучился». Это наша квартира: маленькая, но для нас важная, за которую мы сами платим ипотеку, ни рубля не просим. Это моё право самой решать когда выходить на работу, когда отдавать дочь в садик, как жить.
Я не стала устраивать сцен. Постепенно начала ставить границы. Меньше делюсь: то, что можно перевернуть, при себе держу. На мамино «Все уже работают!» отвечаю спокойно:
Решили с Борей так не переживай.
На попытки очередные дары притащить отвечаю:
Спасибо, мама, но купи Лизе лучше одну крутую игрушку и подаришь, когда увидишься.
Возвращаю маму в роль бабушки. Не спонсора. Не судьи. Это даётся трудно: мама возмущается, обижается.
Но иногда, очень редко, когда вместе печём печенье, а Лиза заливает нас обеих мукой, я ловлю мамины глаза и вижу не судью, а просто бабушку, гордую внучкой.
Может, этот мостик из муки, сахара и Лизкиного смеха и есть наш спасительный?
***
Этому уроку меня жизнь научила окончательно.
Самые болезненные раны делают не чужие. А те, от кого ждёшь тепла. Главное после таких не ожесточиться, а найти правду о себе самой. Понять: я не чья-то выдуманная картинка. Я живой человек. Со своим настоящим счастьем.
***
Когда Борису всё рассказала, он только обнял меня крепко:
А давай, Маш, в следующем месяце махнём к морю? Пусть наша принцесса впервые увидит настоящее, шумное Черное море!
И я увидела у него в глазах нечто, чего якобы нам всегда не хватало. А внутри у нас и так целый океан.
