Октябрь в Москве выдался беспросветным дожди барабанили по стеклам так, что хотелось уткнуться в подушку и забыться тяжелым сном. Но Людмиле Алексеевне даже мечтать о покое было некогда. За окнами холодная слякоть, дома усталость и боль, исподволь снижавшие все желание жить.
Жила Людмила с мужем, Игорем Павловичем, в скромной двушке на Чистых прудах. Людмиле было пятьдесят с лишним, работала она ночами продавщицей в круглосуточном гастрономе на углу. Все знали: женщина она терпеливая, умеет и молчать, и работать, и за своим да чужим следить. Игорь инженер на авиазаводе, человек основательный, привычный к устоявшемуся быту. Вот только жизнь редко спрашивает, к чему мы привыкли она просто рушит стены с того угла, откуда не ждёшь.
Все пошло наперекосяк, когда у его матери, Марии Васильевны, случился инсульт. Старушке было уже за восемьдесят, жила она в подмосковной деревне неподалёку от Павловского Посада. После болезни стало ясно: одна она не справится, нужна другая рука, крепкая воля. Игорь быстро всё решил: мать переезжает к ним. Сестра его, Галина, отделалась благодарностью и привычным У меня тесно, муж Эдик не поймёт, сама не справлюсь.
Вот так в доме Людмилы поселилась немощь, и вся прежняя жизнь лопнула, как детский мыльный пузырь.
На хрупкие плечи Людмилы легли все заботы: после ночной смены, не разуваясь, она бежала к Марии Васильевне кормила, обтирала, меняла пелёнки, укладывала в инвалидное кресло, по вечерам вывозила во двор вдохнуть сырого осеннего воздуха. Игорь, прийдя с работы, только спрашивал, не заходя в комнату: Мама как? и закрывался в гостиной, где без устали крутился Время и новости.
Я их сосед, Андрей Сергеевич, сам не раз видел, как Людмила утром возвращалась от смены. Шла будто бы невесомая, осунувшаяся, с огромными тяжелыми авоськами. Как-то я предложил помочь. Она поблагодарила едва слышно и с трудом подняла глаза.
Андрей Сергеевич, уж простите меня Но кому я нужна? усмехнулась она без теплоты. Игорь у нас работает, устает, у Галины свои заботы, жалостливое слово даёт и снова исчезает до Троицы.
Людмила пыталась говорить с мужем по-домашнему, без ссоры, разумно:
Игорь, я на грани. Может, наймём сиделку? Или в частный пансион, где за стариками профессионально ухаживают?
Ответ последовал мгновенно, как по щелчку: Игорь уставился на неё с ужасом, будто она предложила маму в сугроб выбросить.
Ты что, в своём ли уме? Родную мать в дом престарелых? Да это позор! Люди ведь что скажут, Галя
Вечером прибежала престарелая Галина: не помочь, а поучить, вскружив голову.
Людмила, как тебе не совестно! Маму в учреждение! Родня тебе добра не простит, эгоистка ты!
Людмила молча выслушала и отвернулась. Что ответить тому, кто приезжает на час, хлопнет по плечу: Какая ты бедная! и исчезает до нового праздника?
Жизнь стала ещё тяжелее: ночью в магазин, днём изматывающий уход, унижающий и тело, и душу. Игорь не видел: для него главное, что мама сыта да чиста. А Людмила исчезала на глазах.
Кульминация наступила жёстко и страшно. Она пыталась сама переусадить свекровь с кровати в кресло и в спине вспыхнула дикая боль. Не упала, а словно стекла на пол, зацепившись рукой за одеяло. Мария Васильевна смотрела на неё пустыми глазницами, не в силах пошевелиться.
Пришедший с завода Игорь метался, не зная, с чего начать: как сменить памперс, как сварить кашу или дать лекарства. Весь его налаженный мир распался.
В поликлинике врач, осмотрев Людмилу, дал категорический приговор: спину сорвала, полный покой, постель минимум две недели. Никаких подъёмов и усилий.
А если не отлежитесь на операцию и, глядишь, к инвалидности, подытожил врач.
В доме бардак и отчаяние. Игорь обрывает телефон: Галя, беда! Люда не встаёт, маму к тебе перевезём! Галина, как всегда, заторопилась:
Игорёк, ну ты же знаешь, у меня тесно, муж бурчит, я сама боюсь, это тяжело… Ты мужик, разберёшься!
Игорь бросает трубку, садится на стул в коридоре, закрыв лицо руками. Впервые он реально увидел: это не проблема, это катастрофа. Его больная жена, его беззащитная мать
Людмила лежала пластом, больно дышать, но в душе впервые за месяцы ясность. За дверью глухой бардак, метания Игоря, тихий стон старушки. Через два дня Игорь, похудев и посерев за ночь, вошёл с чашкой еды испуганный, потерянный.
Людмила встретила его взглядом, в котором давно не было ни упрёка, ни гнева только твёрдая, окончательная решимость.
Игорь, я не буду больше ухаживать за твоей матерью ни завтра, ни через месяц. Никогда.
Он приготовился возразить, но она подняла руку:
Молчи. Теперь слушай только. Есть два варианта. Первый: мы вместе находим и оплачиваем нормальное решение сиделку, пансионат, ищем, выбираем. Мы вместе, а не я одна.
А второй?.. шепнул он.
Я собираю вещи, подаю на развод и ухожу. Ты остаёшься тут, с матерью и сестрой. Выбирай.
Она отвернулась к стене, поставив точку.
Всю ночь Игорь просидел на кухне, в темноте. Всё прокручивал: как жена без остатка исчезла, как он оправдывался себе, Галине, маме, всем, кроме неё. Впервые понял, что выбор не между матерью и супругой, а между притворством и настоящим спасением целой семьи.
Утром он пришёл к Людмиле.
Всё понял. Сделаем. Будем искать пансионат, сиделку нанимаем сразу. На работе отпуск возьму, всё разузнаю сам.
Она кивнула, молча и за много месяцев впервые позволила себе чуть-чуть выдохнуть.
Сейчас Мария Васильевна живёт в небольшом уютном частном пансионате за Балашихой. В комнате тепло чистота, забота, врачи. Каждое воскресенье Игорь с Людмилой приезжают: привозят домашние пирожки, молча сидят с матерью под старым вязом, смотрят на опадающие листья и, впервые за долгое время, вновь становятся супругами, а не пленниками чьей-то беды.
Однажды я увидел Людмилу во дворе:
Ну что, Людмила Алексеевна, теперь всё понемногу налаживается?
Она улыбнулась так, как не улыбалась давно мягко, по-настоящему.
Понимаете, Андрей Сергеевич, всё наконец встаёт на свои места. Я поняла: милосердие не в том, чтобы жертвовать собой до конца, а в том, чтобы находить решение посильно всем. И не бояться его отстоять.
В её словах была вся суть прожитого разрешить себе жить не в тени чужих страхов и предрассудков, а помнить: твоя жизнь это не эгоизм, а крепкая основа для любви, иначе нет ни семьи, ни счастья.
