Я согласилась присмотреть за ребёнком своей лучшей подруги, даже не подозревая, что он от моего мужа.
Моя лучшая подруга забеременела четыре года назад. Тогда жизнь казалась мне размеренной я была замужем, у нас была уютная квартира на окраине Москвы, где белёсое небо отражалось в окнах панельных домов. А у неё никого за спиной, ни мужа, ни семьи, только ветер гулял по пустым подъездам. Однажды вечером, когда тёплый свет от лампы казался особенно далеким, она позвонила мне голос дрожал, словно за окном метель. Она плакала и говорила, что не знает, что делать с малышом, что вынуждена работать и некому ей помочь. Попросила меня:
Ты единственная, кому я доверяю.
Я ответила сразу, не думаю. Всё-таки столько зим прошли вместе. Сначала ребёнок гостил у меня недолго пару часов. Потом дни складывались в недели, словно снежные сугробы друг на друга. Я купала его, кормила кашей, укачивала на руках, пока зимний вечер стучал по стеклу. Муж тоже был рядом играл с малышом, носил на руках, приносил ему игрушки с ярмарки у метро. Мне казалось это таким домашним, даже трогательным.
Подруга часто заглядывала к нам. Иногда задерживалась пообедать борщом. Иногда я уводила мужа на кухню болтать о пустяках, а она оставалась в комнате. Мне это не казалось странным. Я доверяла обоим, как доверяют старым зимам. В голову не приходило, что под снегом может таиться лёд.
Со временем происходили странные вещи, которые теперь, на просвет сквозь время, кажутся криками. Ребёнок был очень похож на моего мужа тот же разрез глаз, тот же хитрый прищур. Я гнала мысли прочь, считая себя мнительной. Однажды малыш, играя на полу, вдруг сказал мне: «Мама». Подруга рассмеялась и пошутила, что дети всегда путают слова. Я тоже засмеялась, не желая копаться в пустоте.
Всё рассыпалось, когда ребёнок заболел: за ночь его стало лихорадить. Подруга уехала в Санкт-Петербург и не брала трубку. Я испугалась до дрожи в руках и повезла малыша в городскую больницу. Муж поехал со мной. На респешене потребовали данные отца. Никто вслух не спрашивал, но муж зачем-то сам назвал фамилию, имя, отчество: Дмитрий Петрович Сорокин.
Я моментально поняла, что что-то не так. Спрашиваю его:
Зачем ты это сказал?
Он мнётся:
Не знаю волновался за него.
Но глаза выдают неистовство в душе.
Когда мы вышли, там, между серых Жигулей на стоянке, я остановила его:
Это твой сын?
Сначала он отрицал смех, растерянность, ругань. Зачем, мол, я придумала. Я повторяла вопрос снова и снова. Он молчал, смотрел на свои ботинки, будто надеялся, что они подскажут ответ. И это молчание всё объяснило.
В тот же вечер я позвонила подруге и велела срочно приехать. Когда она вошла, я сразу, как нож режет хлеб:
Этот мальчик от моего мужа?
Она стала плакать так, как никто не плачет днем только ночью, под ветром. Признала: да. Сказала:
Я не хотела больно тебе делать.
Я ответила:
Ты позволила мне быть матерью твоему ребёнку и не сказала правду.
Она объяснила, что когда забеременела, он умолял её не говорить ничего. Что он «будет рядом» но чтобы я ни о чём не знала. Так и было. Ребёнок жил у меня. Я платила за всё рублями сбережений. Я держала его на руках. Я укачивала криками ночного метро.
В ту ночь мне стало ясно всё: почему малыш всегда у нас, почему муж никогда не жаловался на хлопоты, почему подруга мне доверяла дороже жизни. Я стала нянечкой, сиделкой, почти матерью для сына своего мужа.
Что-то во мне надломилось, как хрупкий лёд весной.
Через неделю я подала на развод. Не осталось ни мужа, ни подруги. Дороги больше нет назад.
Ребёнок не виноват я это знаю, как знаю вкус чёрного хлеба. Но я не смогла больше смотреть на него. Теперь я живу одна квартира на окраине, где звенит тишина, и никто больше не нарушает мой покой, никто, кто когда-то меня предал.
