Мне тоже не хватало воздуха
Все смешалось во сне как будто я был сразу и Сергеем, и Наташей, и жильём, и лестничной клеткой на старой улице Ришельевской в самом сердце Одессы, где двадцать шесть лет пахло черешней и газом вдоль кооперативных домов.
В этом странном мареве закрученных простыней и стираных воротников Сергей, словно призрак на стуле, вдруг оглашает пространство:
Наташ, я задыхаюсь.
И голос его эхом отдается в гладильных досках, шкафах и полотенцах, в этих зыбких закоулках вечной семейной рутины.
Из-за чего ж? говорит Наташа чужим голосом, не сводя глаз с очередной аккуратно сложенной сорочки.
Да из-за всего, что есть. День сурка: проснулся, залил кипятком овсянку из дешевого пакета, поехал троллейбусом на работу, вернулся, поел, опять уснул. Карусель и больше ничего.
Сорочки взлетали и садились, переливались белизной и синим узором, голос плавал в утреннем тумане. Наташа молчала, сдерживала дыхание между ней и Сергеем воздух вдруг стал густым, почти клейким.
Им обоим за пятьдесят: Наташе пятдесят один, Сергею пятдесят три. Сына давно вынесло волной в Киев созваниваются только на Пасху да на Новый год.
И что ты хочешь? спросила Наташа, будто сквозь тишину.
Уйти. Просто уйти. Одному дышать.
Сорочки соскользнули со стола. Наташа будто бы уловила в его голосе не трагедию, а усталую неизбежность. Посмотрела, как во сне, сквозь зеркало.
Куда?
Сниму квартирку. Побуду наедине с ночью.
Ладно, вздохнула Наташа, не отрываясь от рукавов.
Сергей застыл, ждал другого. Где слёзы, где скандал? Где стенания по минувшим годам? Наташа гладила, как будто выправляла не рубашки, а складки между их жизнями.
Ты ничего не скажешь?
Сложи, что хочешь. Взрослый же мужчина, Серёжа.
Ты не будешь ругаться?
Она складывала последний воротник, междометием бросила взгляд:
Нет. Лишь бы не звонил мне со всякой бытовухой: где посуда, где крем для обуви, где твои носки. Решай сам.
Сергей захотел спорить, но не решился. В голове давно репетировал диалоги: уговоры, слёзы, сцены, открытые окна и сквозняки. А тут всё, как в кривом сне буднично, просто, без эмоций.
Ну, ладно, пробормотал он в пространство, пошёл собирать сумку.
В этой странной гардеробной гудело электричество, вещи имели знакомый запах, книга «Капитан Укрейнський» уже пылилась полгода. Он собрал всё: джинсы, носки, зарядку, бритву и вышел в коридор. В кухне за стеной, Наташа звоном посуды будто оберегала старую Одессу от конца света.
Я пошёл, в тёмную клетку коридора.
Бывай, сказала голосом, как будто за ней звал прошлый век.
Дверь захлопнулась. Всё. Тишина липла к стенам, подслушивала его дыхание, как мыши под полами лампового дома. Сергей ждал но никто не вышел.
Он вызвал лифт, который во сне всегда едет слишком быстро или не приезжает вовсе.
***
Всё перепуталось. Квартира на Маяковского, которую он снял за пару дней через какого-то друга Артёма, оказалась то ли его, то ли чужой. Однушка на четвёртом этаже, вид на двор, мутные шторы цвета поздней астраханской дыни.
Хозяин, усатый старик в ватной жилетке, отдал ключи шёпотом, взял предоплату две тысячи гривен купюрами, потёртыми и немного пахнущими рыбой с Привоза.
Тишина была вязкая. Когда он рухнул на продавленный диван, ему почудилась не свобода, а длииииииный поезд, проезжающий под подушкой. Первые два дня воля, как в пионерлагере: просыпался, ел то, что нашёл, не отчёт-вы не кому, ходил в трусах, мотался по лестнице, пил фильтрованный чай. Звонил Димке голос его эхом сквозил в трубке: «Верно, правильно, Серёга, давно надо было».
На третий день закончились чистые носки, и началась паника. Машинка в ванной, круглая, смотрела чёрным глазом. Он насыпал порошок, от которого потом все вещи нежно-розовые: ох, вот она, красная футболка из Севастополя
Вечером над батареей висели мечты о новой жизни мокрые, розовые, подрагивали и пахли чужим летом.
Через день он сражался с куриной грудкой и картошкой, но сковорода жгла плиты, картошка смешивалась во снах с луковыми слезами, всё становилось серым, сухим, но сырым внутри. Половину выбросил заказал доставку борща из «Вареничной у Тёти Сони». Сколько же уходит денег на это, подсчитал он через неделю, почти вся их бывшая продовольственная статья! Купил гречку простую, добрую гречку, и стало чуть легче жить.
Но быт наступал медленно как осенний сироп по ступеням.
***
На десятый день вдруг душ перестал работать: вода застаивается стоишь босиком, а под ногами мутные лужи. Он припомнил слово «сифон», которое Наташа произносила всегда с оттенком трагедии: «Почистить надо, Серёжа!» Он присел, тронул трубу и сразу хлынул потоп, ледяной и тёмный, словно за дверью целое Черное море вылили в коридор.
Холодный, в мокрых трусах, он искал вентиль и только память о Наташиных голосах спасла ванную от окончательного потопа. Хотел позвонить Наташе, но её голос прозвучал во сне: не звони по хозяйству. Позвонил Димке тот дал номер сантехника. Сантехник пришёл, покрутил гайку, заменил прокладку за четверть часа, взял столько, что Сергею захотелось осесть на пол навсегда.
Это что, нормально? спросил он.
В наше время более чем, не поднимая глаз, ответил мастер.
И снова пустота, в которой тень Наташи выбрасывала на помойку старую сломанную шайбу.
***
Всё скользило и кружащилось, как жёлтые листья по Соборной площади. Сергей позвонил Лене, старой знакомой, с которой когда-то у них был лёгкий роман, ещё до Наташи.
Лена, привет. Это Серёжа из сна, где всё возможно.
Да ты что! её голос был тёплым, неожиданным.
Встретились в кафе на Екатерининской, Ленка пришла в короткой стрижке и пальто, лицо её было будто вырезано из вкусных воспоминаний. Они что-то говорили друг другу про работу, про детей, про бытовое одиночество, впитавшееся в кости. Лена сочувственно кивала, но что-то в её взгляде оставалось отрешённым, как будто ей снился совсем другой сон, где Сергей просто чужой дядя.
Разошлись легко, холодно. Дома у Сергея лапша заварочная, у Лены, возможно, вечерняя прогулка вдоль Молдаванки. Не позвонили друг другу больше и сны остались без продолжения.
***
Встречи с друзьями снятся, будто кино: Димка спешит к жене на родительское собрание, Андрей просит подвезти, потому что рано вставать. Сидят, пьют бокал пива: «Как ты там, Серый?» «Нормально». Переглядываются: «Наташа звонит?» «Нет». «Странно, у моей уже бы истерика» «Нет». «Значит, нормально». «Или совсем наоборот», хмурится Андрей.
Бутики закрываются дома ждут их кто жён, кто дети, а Сергей задерживается до конца с кружкой пива, пытаясь запомнить свое отражение в оконном стекле.
***
У Наташи после скопления чужого воздуха вдруг просторно ни страха, ни пустоты, ни облегчения, а что-то бесплотное, почти нежное, как новое утро. Звонила Зинаиде та ахала и охала, а Наташа удивлялась своему спокойствию. Потом Ирина, всегда прямолинейная: «Давно пора, Наташа. Ты была как домработница без зарплаты». Наташа не спорила. Ходила с Ириной на йогу, неловкими коленями касаясь земли. Понемногу разгибалась. После занятий пили чай в кафе с растянутыми шторами, говорили ни о чём и обо всём: про молодость, про сыновей, про кино.
Вечерами она читала книги теперь книги не усыпляли, а пробуждали забытый аппетит к жизни.
Позвонил Артём:
Мам, папа не с тобой теперь живёт?
Не со мной.
И ты как?
Хорошо.
Он замолчал, долго варил эту новость. Наташа чувствовала, как из сна, в ней пробуждается что-то новое.
Был момент, когда она остановилась, держась за чашку, у окна двадцать шесть лет! Было и хорошее: первая одесская квартира, ремонт под джаз, Артём в зеленке, поездка в Ялту, когда всё смеялись над чем-то несущественным и настоящим. Пронеслось как сон, как картинка, не хуже и не лучше.
Она дождалась, пока боль уйдёт и пошла на йогу.
***
Евгений явился из другой памяти. Соседка Валентина Петровна воспользовалась тьмой в коридоре, Наташа вкрутила лампу. Тут же пришёл Евгений не тот сын, которого ждали, а другой, чья жизнь разбросана между рабочими командировками и столичной хандрой. Он был с бородой, в рабочей куртке, усталый, но живой.
Мама опять людей эксплуатирует? улыбнулся он.
Бросьте, пустяки, сказала Наташа.
Поговорили о пустяках в дверях вдруг оказались оба из строительно-бухгалтерского воздуха. Через несколько дней он принёс конфеты: «Спасибо». Наташа приняла. Евгений задал вопрос о Сергее, она спокойно дала номер, и всё будто бы качнулось встретились ещё раз, потом ещё, но всё без спешки, аккуратно, деликатно, как будто не настоящая жизнь, а репетиция того, что могло бы случиться.
Лёгкость необязательности засветила день, как открытое окно в коммунальной кухне.
***
Сергей лежал в квартире среди горчиных штор и впервые заметил, как не умеет ждать. Ждать, когда высохнут носки, когда вскипит чайник, когда пройдёт простуда. Одному болеть было странно, будто тело стало чужим. Еда в тишине казалась пустой: телевизор был единственным собеседником.
Позвонил Артёму:
Как мама?
Хорошо. На йогу ходит. С подругами видится.
Скучает?
Пап, я, наверное, не тот человек для этого вопроса.
Сергей задумался: не больно, не обидно, а просто странно не знать, зачем пришёл в эту комнату.
***
На двадцать третий день во сне всё смешалось окончательно: в лифте соседка Карина с третьего, молодая и внимательная, с котом и фикусами. Они говорили стоя у почтовых ящиков: о разводах, о семейных хлопотах, о том, что хозяин сдает только одиноким мужчинам. Карина отражение его собственного отношения: у неё чисто, у него посуда в раковине третьей сутки
Как долго вы тут будете?
Не знаю…
Я вот после развода два года висела между небом и землёй. Потом пожалела о потерянном времени.
Её слова эхом отразились в вечернем воздухе.
***
На тридцать первый день он взял и купил хризантемы белые, одесские, как Наташе нравилось. По дороге в метро все смотрели на него со странной мечтательностью; он поднимался на этаж по знакомым ступеням, звонок, напряжённое ожидание, а в дверях новое лицо Наташино, спокойное, ровное, а за спиной мужской силуэт.
Серёжа…
Я вот цветы.
Не открою. Поменяла замки.
Почему?
А что, разве имею право не менять? За этой дверью уже другая жизнь.
Внутри него всё обрушилось. Наташа долго смотрела, сказала:
Ты думаешь, я тебе нужна? Нет, тебе нужно, чтобы кто-то гладил рубашки. Я тоже задыхалась, Серёжа.
Она закрыла дверь тихо; хризантемы остались ему в руки. Он вынес букет на улицу, отдал старушке у трамвайной остановки.
Хорошие цветы. Не взяли? спросила та.
Не взяли.
И такое бывает, пожала плечами старушка.
***
Сон продолжался. Лифт отвозил его в зеркало, лицо было усталым, но каким-то новым; улица пылала зимними фонарями, старушка кормила голубей, город жил своей жизнью. Где-то Наташа теперь пила чай с Евгением, где-то Артём спешил на метро.
В квартире с горчичными шторами пылилась немытая посуда.
Сергей посмотрел на свой телефон.
***
Метро нёс его сквозь чёрный пластик окна, в котором отражалось что-то размытое. Все ехали вместе: молодые, старые, со своими маленькими мирами в руках. Никто не знал ни о Сергее, ни о его хризантемах, ни о двадцати шести прожитых годах. На станции была зима, запах первого снега.
Сергей поднял голову к небу. Оно было обычным.
И пошёл домой.
***
Ночью в этом сне, как в кино, он лежал смотрел в тёмные шторы и вспоминал: дача под Николаевом, летний вечер, Наташа с ним за столом на веранде помалкивает и это молчание было самым родным. Тогда он подумал: хорошо всё. Но вслух не сказал.
И теперь, в эту ночь, этот сон как будто и не был сном вовсе, а чем-то, к чему он всё ещё мог прикоснуться сквозь стекло.
Пошёл снег сначала редкий, потом густой, как белое молоко. Он смотрел на это сквозь шторы.
***
Утром он выбрался из сна: вскипятил чай, решил купить нормальные чашки, чтобы не резать губу о сколы. Надо бы позвонить Артёму, надо работать, в отделе снабжения завал. Но в памяти Наташины слова: я тоже начала дышать.
Он вдруг понял: Наташа была не декорацией, не обслуживающим персоналом, не тенью быта. Она была как он тоже задыхалась, просто молчала. Манжет её ладоней гладила не только рубашки, но и ту самую клетку, которую он так старался покинуть.
Чайник свистнул. Он налил чай, сел за стол и смотрел, как за окном падает снег.
Он набрал Артёма:
Привет, сын.
Привет, папа.
Как дела?
Всё нормально. Снег у тебя идёт?
Уже да. А у вас?
И у нас.
Наступила пауза живое, настоящее молчание.
Пап, ты как?
Разбираюсь. Немного странно… но разбираюсь.
Звони, если что.
Хорошо. И ты звони не только по праздникам.
Они попрощались. Снег за окном шёл всё гуще.
***
В том же городе, может быть в другой квартире, Наташа тоже смотрела в окно. У неё стояла чашка кофе, в комнате было тепло. Евгений ушёл, и это было хорошо: пока ни к чему торопить. Наташа не злилась. Всё раздражение выветрилось: первые дни злость, а потом всё стало спокойным и мягким. Она вдруг увидела, что во всём и в рутине, и в одиночестве была не только её вина.
Написала Зинаиде: завтра йога? Зинаида ответила: ждала, когда спросишь.
Всё стало обычным. За окном шёл снег.
***
Сергей позвонил хозяину: продлить квартиру ещё на пару месяцев.
Легко, только деньги вперёд.
Купил наконец нормальные чашки две, потом подумал и взял три. Продукты на суп. В телефоне нашёл старый рецепт соль по вкусу! Что такое «по вкусу», когда сам не знаешь свой вкус… Пересолил, но съел всё равно. Потому что был голоден, потому что был спокоен.
Жизнь во сне текла незаметно: Наташа занималась йогой, встречалась с Евгением без огня, Сергей на Лесной варил суп, звонил сыну, виделся с друзьями, все теперь немного менялись.
Про развод никто пока не думал, не время, не место, не сон.
***
Во сне они случайно встретились в магазине на Осипова оба выбирали кефир, оба выглядели чуть лучше и чуть усталей, чем прежде.
Ты как?
Нормально.
Кефир хороший. Вот этот возьми.
Он взял. Она пожала плечами и ушла в другую сторону. На кассе они стояли рядом и разошлись каждый своей дорогой, новыми снежными тропинками сквозь заснеженную Одессу.
И сон этот тянулся дальше, всё прозрачней и прозрачней, пока сердце не стало дышать новым, холодным, настоящим воздухом.
