Я росла в Донецке среди бескрайных улиц, туманных, как мысли на рассвете, всё время старалась не расстроить маму и, словно во сне, начала постепенно терять свой брак, не замечая этого.
Моя мама всегда, казалось, знала, как правильно жить. Она разговаривала с тенью на стене, а я, совсем девочкой, научилась читать её настроение по тому, как она захлопывала дверь или как её тоска ложилась тяжёлой тишиной в квартире. Если мама была довольна будущий день был солнечным даже в ноябре. Если нет всё вокруг обрывалось, и виновата в этом всегда была я.
Мне много не надо, Даша, шептала она, едва слышно, словно завораживая. Просто не огорчай меня.
Это «просто» ложилось на меня холодной монетой, тяжелее любого упрёка.
Когда я выросла и вышла замуж, мне казалось, что мой мир теперь принадлежит мне. Муж, Павел, был спокойный и терпеливый человек, как донецкая река в тёплый июльский вечер. Он боялся ссор и любил тишину, и сначала маме это нравилось. Но потом появились вопросы:
Почему ты каждый раз так поздно приходишь домой, Даша?
Сколько можно работать?
Павел помогает тебе вообще?
Сначала я смеялась: «Мама просто волнуется!» Потом начала объяснять, затем оправдываться, а потом подстраиваться.
Незаметно для самой себя я стала жить на два голоса. Один голос Павлов: тихий, тёплый, тянущийся ко мне сквозь вечерние огни. Второй мамин: резкий, упрямый, неумолимый.
Павел звал поехать вместе в Запорожье, я хотела, но тогда у мамы обязательно случалась мигрень или ломило спину. Если мы строили планы, мама просила остаться: «Мне очень нужна твоя помощь, Даша».
Когда Павел говорил, что скучает, я отвечала:
Пойми, я не могу её оставить.
И он понимал. Долго.
Пока в одну лунную ночь не сказал тише ветра за окном:
Я как будто третий в нашем браке.
Я вспыхнула: защищала маму, себя, наш привычный дом. Сказала, что он всё преувеличивает, что это несправедливо, что нельзя требовать выбора.
Правда заключалась в том, что выбор был уже сделан задолго до этого. Только я сама это не осознала.
Сквозь сон мы стали молчаливыми тенями друг для друга. Ложились в кровать, повёрнутые спинами. Разговаривали об уборке и покупках, но не говорили о себе. Когда начинали ссориться, мама всегда знала:
Я же говорила, Даша. Мужчины все такие.
Я верила. По привычке.
Пока однажды не вернулась домой, а он исчез, будто растворился в воздухе.
Он ушёл без слов, оставив только ключи и короткую записку на сто гривен:
«Я тебя люблю, но не знаю, как жить, если между нами всегда твоя мама».
Я села на кровать, и впервые в жизни не знала, кому звонить маме или Павлу.
Я позвонила маме.
Ну и что ты теперь ожидала? прозвучал ее голос издалека, из параллельной улицы, как во сне. Я ведь всегда это знала
Что-то хрустнуло внутри меня. Я вдруг увидела себя сбоку: всю жизнь боялась не оправдать маминых ожиданий
И потеряла того, кто просто хотел быть рядом ночью, когда за окнами шумит донецкий дождь.
Я не виню маму она любила, как умела.
Но не она, а я была той, кто не построил границы, перепутала преданность с любовью.
Теперь я учусь тому, что должна была понять ещё во дворе детства: быть дочерью не значит быть маленькой вечно.
А в браке не выживают трое.
А приходилось ли тебе выбирать между тем, чтобы не огорчить родителя и сохранить своё небо, своё семейство?
