Дневник Дмитрия, март, Москва
Последнее время, если честно, силы на исходе. Утро началось с того, что я снова присел перед Соней смотрю на эти вечные розовые пятна у неё на щеках, и будто застрял во временной петле. Опять аллергия.
Соня терпеливо стоит на полу, необычно серьёзная для четырёхлетки. Видно, что она привыкла к нашим постоянным проверкам, к встревоженным лицам, к тюбикам с мазями и таблетками, которые лежат на прикроватной тумбе, точно маленькие стражи её покоя.
Мария, как обычно, присела рядом поправила ей выбившуюся прядку. Голос её тревожный, почти обречённый:
Всё бесполезно, Дима. Эти лекарства как будто просто воду пьём. Врачи в районной поликлинике даже врачами их назвать язык не поворачивается. Третий протокол лечения меняют, а результат ноль.
Я встал, поводил рукой по лицу. За окном тускло, мартовское небо как вымытая тряпка. Быстро собрались Соню в пуховик, рюкзак, и уже через полчаса сидим у моей мамы.
Мама, Ольга Ивановна, охает, гладит Соню по спине:
Бедная моя девочка, сколько в тебя этой химии закачали. Сердце разрывается смотреть.
Соня уселась на её колени, и от мамы словно тепло разлилось по комнате.
Мария сжала руки:
Да мы бы рады не давать вообще ничего Но сыпь не отпускает, даже когда абсолютно всё поменяли. Соня ест гречку с индейкой, пьёт фильтрованную воду. Ни сладкого, ни фруктов, ни детского питания Уже не знаем, что делать.
А что говорят у врачей? голос мамы осторожный, будто всё хрупко.
Ничего внятного. Сдаём анализы, врачи качают головами. Вечно одно: «Вы исключали то? А это?» А результат один пятна у неё на щеках, Мария устало вздыхает.
Мама Ольга поправляет воротничок у Сони.
Может, перерастёт? Вроде у некоторых детей проходит с возрастом Но, конечно, тяжело смотреть на это.
Я смотрю на Соню. Мелкая, худенькая, глаза не по-детски внимательные. Воспоминания о собственном детстве будто тянутся из прошлого как на даче таскал из духовки горячие ватрушки, объедал варенье прямо из банки, упрашивал маму на ложку сгущёнки А у Сони только варёная каша, индейка, вода. Ни яблочек, ни конфет, ни компота. Четыре года а питание строже, чем у служащих в кремлёвской санатории.
Я шепчу:
Ну что ещё можем убрать Питание уже практически голое.
Домой ехали молча. Соня тихо спала на заднем сиденье, покачиваясь в автокресле. Я всё поглядывал через зеркало хорошо хоть не чешется сейчас.
Мама моя звонила, Мария внезапно нарушила молчание. Просит Соню привезти на следующие выходные. Купила билеты в Театр кукол на Арбате. Мечтает сводить её.
В театр, говоришь? Я сдвинул передачу. Пусть сходят. Хорошо для неё, развлечётся хоть немного.
В субботу подъехал к дому тёщи, во дворах на юге Москвы. Соню плохо разбудили, терла кулачками глаза. Взял дочь на руки сразу прижалась, уткнулась носом мне в шею, такая домашняя, родная.
Татьяна Михайловна появилась на крыльце в ярком ситцевом халате, развела руками, как будто встретила потерявшуюся внучку после кругосветки:
Солнышко моё, девонька, подхватила Соню на руки, прижала к груди. Худая, бледная, щёчки впали Загубили ребёнка диетами, бедного замучили.
Я засунул руки в карманы, сдерживал раздражение. Каждый раз одно и то же:
Всё ради её здоровья, мама. Не из прихоти это.
Да какой же это здоровье? насупилась тёща, смотрит, будто Соня не жива, а таблица умножения. Одни кости! Как ей расти на этом кормёжке? Голодом мучаете, и всё!
Татьяна Михайловна понесла Соню внутрь, даже не оглянулась. Я остался стоять в сыром дворе. В голове словно зудело от какой-то неясной мысли, которая всё норовила всплыть, но исчезала, как дым по ветру. Потом махнул рукой, пошёл к машине.
Остаться без дочери на выходные странное, почти позабытая свобода. В субботу с Марией затарились в Ашане, катили тележку между полок, набирали провиант на неделю.
Дома я полдня промучился с краном, который давно подкапывал. Мария перебирала шкафы, вытаскивала старые платья и пальто, складывала ненужное в мешки для мусора. Обычные хлопоты, но без Сони квартира будто вымерла.
Вечером заказали пиццу с моцареллой, базиликом, которую Соня не могла даже понюхать. Открыли бутылку грузинского вина. Разговаривали наконец по-человечески про работу, про дачу, про отпуск в Питер, который всё откладывался.
Вот бы всегда так спокойно, сказала Мария, потом осеклась. Я имела в виду просто тишина. Иногда надо.
Понимаю, я сжал её ладонь. Тоже скучаю. Но небольшой отдых только на пользу.
В воскресенье поехал за Соней. На закате южное небо багровело, дворик тёщи выглядел почти уютно.
Вышел и буквально застыл. На крыльце сидит Соня, рядом с ней Татьяна Михайловна, обе блаженно улыбаются. У тёщи в руках здоровенный масляный пирожок. Соня ест. Щёки в крошках, глаза светятся, как давно не бывало.
Я несколько секунд просто смотрел, потом всё закипело внутри. В три шага и пирожок из рук тёщи:
Это что?!
Татьяна Михайловна отскочила, лицо стало алым, как бычий язык.
Да ладно тебе! Маленький кусочек пирожка… Ничего страшного!
Я не слушал. Подхватил Соню, посадил на заднее сиденье, ремень безопасности руки дрожали. Соня смотрит, губы дрожат, вот-вот заплачет.
Всё хорошо, зайка. Сиди минутку, папа тут, скоро вернётся.
Я захлопнул дверь, пошёл обратно к дому. Тёща всё стоит на крыльце, комкает халат:
Дима, ты меня не понимаешь…
Я не понимаю?! Полгода мы пытаемся помочь дочери! Какие только анализы не сдавали вы хоть представляете, сколько рублей потратили, сколько ночей не спали?!
Я хотела как лучше
Лучше?! Мы на воде и куриной грудке держали ребёнка! Всё исключили! А вы тайком пихаете ей жареные пирожки?!
Я иммунитет ей вырабатывала! взвилась Татьяна Михайловна, вытянула подбородок. По чуть-чуть давала, чтобы привыкла! У меня трое детей я знаю, как правильно!
Я смотрел на неё другую женщину, не маму жены, а школьную училку, упрямую до безумия. Много лет молчал ради мира, а тут понял: она травит мою дочь И даже гордится.
Трое детей это не довод. Соня моя дочь, не ваша. Больше вы её не увидите.
Как это?! Ты не можешь!
Могу.
Ушёл, крики за спиной. Сел в машину, завёл. Увидел в зеркале, как тёща выбегает к калитке. Нажал на газ.
Дома Мария встречала на пороге. Лицо поняла всё, не спросила:
Что случилось?
Я рассказал. Коротко, без эмоций. Мария молча слушала, каменела. Потом набрала маму:
Мама, мне Дима всё рассказал. Как ты могла?! Пока Соня не поправится не увидишь её.
Я пошёл с Соней в ванную, вымыл остатки пирожка, слёзы. За дверью голос Марии, жёсткий, твёрдый, совсем незнакомый для меня.
Два месяца спустя
Воскресные обеды у мамы теперь наше постоянство. На столе торт: бисквит, крем, клубника сверху. Соня ест, чумазая, весёлая. Щёки розовые, ни одного пятнышка.
Кто бы мог подумать, качает головой мама. Подсолнечное масло Такая редкая аллергия.
Врач сказал, встречается у одного ребёнка из тысячи, Мария намазывает хлеб маслом. Как только перешли на оливковое всего две недели, и сыпь исчезла.
Я гляжу на Соню: счастливая, блестящие глаза, кусочек крема на носу. Ест всё, что готовится без подсолнечного масла: торты, печенье, рулеты.
С Татьяной Михайловной общение холодное. Звонит, извиняется, плачет. Мария отвечает скупо, я вовсе не разговариваю.
Соня ещё ложку торта тянет, мама пододвигает.
Ешь, доченька, на здоровье.
Я откидываюсь на стул. За окном морось, но в квартире тепло и пахнет выпечкой. Всё остальное не важно. Главное, что моей дочери лучше.
