Ночной троллейбус
Двери троллейбуса на Арбатской улице раскрылись сочащейся гармошкой, выпуская тёплый пар в зыбкую московскую ночь. Шайка из пятерых гуляк, ошалелых от сорока градусов и таинственного сияния булыжных переулков, ворвалась внутрь и громко выстукивала грязные подошвы о железные ступеньки и порванные колготки случайных попутчиц.
Ни один из одиночных пассажиров, замерших под сомкнутыми бровями неоновых фонарей Москвы, предпочёл не связываться с шумной молодёжью, которая почему-то сейчас расплескивала свои несмешные анекдоты про размножение и половую распущенность, перемежая их жестоким смехом и петербургскими тостами на троицу. Устроившись в самом хвосте машины, парни открыли импровизированный бар пирамиды бутылок с русским пивом и очень подозрительной водкой гремели донышками под хохот разгулявшейся компании.
Механизм зашумел, автомат гармошки пошаркал, и троллейбус, словно пришвартованный теплоход, дрогнул, отчаливая от каменного причала к своему непонятному маршруту. Помимо вновь прибывших, в салоне было человек десять, вместе с проводницей Елизаветой Васильевной, очки которой помнили перестройку.
Молодые люди, оплачиваем проезд, устало попросила она, сжимая в жилистой руке веер билетов с гербом Москвы.
Проездной! гаркнул кто-то из гурьбы, раздувая щеки.
И у меня тоже!
И ещё у меня!
Младший из них Макарка, с пушком под носом, дёргаными жестами и вопросительным взглядом орал громче остальных, стараясь доказать собственную зрелость.
Ну, предъявите! скрипуче бросила проводница, не впечатленная этим балаганом.
Вы сначала предъявите! парировал самый массивный, брызгая пеной от открытой бутылки.
Я кондуктор, невозмутимо ответила Елизавета Васильевна.
А я электрик! хохотнул плечистый, держа пузырь с пустым дном, из которого кислая струя пропитывала пятно на его советской куртке. Значит, и за свет не платить?
Или платим, или выходим, подытожила женщина, повысив голос.
Словно по её сигналу, за окном мелькнули фонари, троллейбус встал, и почти все пассажиры умчались в московскую ночь.
Сказали же у нас проездные! выкатив острые лопатки, каркнул молодой Макарка.
Валера, езжай на стоянку, бросила проводница водителю.
Да, Валера, поехали, напыщенно передразнили её парни, вытирая воображаемые слезы и корча гримасы.
Двери сомкнулись, троллейбус тяжело повернул на проспекте Мира, и тишина надвинулась, как зимний туман. Хохот стих: у самой наблюдательной из компании возник вопрос:
А как троллейбус развернулся по середине Булгаковского бульвара, если он на проводах едет? вдруг спросил он, словно во сне.
Остальные перебросились трезвым взглядом а что, правда?
Троллейбус бешено ускорялся, позабыв, что он давно уже не поезд метро. Лампочки в салоне тухли одна за другой; лишь уличные фонари и жаркая реклама обменников вспыхивали в окнах. Проводница сидела, устремив стеклянные глаза вперёд, словно ждала подкормки для тени.
Остановок не было. Только беззвучный стук сердец и жужжание мотора.
Эй, шеф, ты куда нас везёшь?! наконец заорал кто-то из пятёрки, разрывая баланс сна и яви.
Ответа не было. Проводница даже не шелохнулась.
Э, остановите на следующей! Мы выйдем! голос вдруг дрогнул, в нём зазвучали утратившие бойкость ноты.
Город остался позади. Теперь вдоль окон метались только пустые просторы МКАД, чередовавшиеся молчаливыми рекламами о продаже дач.
Самые шустрые потянулись к мобильникам нет сигнала, только немигающая надпись: «Нет связи с оператором».
Троллейбус внезапно свернул на белое поле, покрытое сюрреалистическим инеем. Самый храбрый клоун подлетел к проводнице:
Ты знаешь, кто мой отец?! Если я не выйду, ты пенсию не получишь!
Передние фары медленно угасли, за окнами потекла густая тьма.
Тётенька, пожалуйста, выпустите! Мне к экзамену готовиться взвыл фальцетом юнец.
Гудела машина, рвала тишину московской ночи; ребята, отрезвев до последней клетки, сцепились ладонями, вспоминая уроки выживания: бутылками напролом, ногтями врезаясь в резиновую дверь, всё напрасно. Ничто, даже сила русской воли, не помогало выбраться.
И тут кто-то, впервые не шутя, достал мятый кошелёк:
Вот, сдачи не нужно, только верните нас в город! почти со слезой в голосе.
Проводница неподвижно сидела, как идол на заснеженном постаменте. Пространство троллейбуса наполнилось шёпотом раскаяния, слёзы мешались с запахом пива и студёной стужей юности.
За окном чёрное озеро, загадочное, как Байкал весной.
Где мы? истерично перешёптывались парни.
Нас утопят, я знаю, шмыгал носом Макарка.
Серёга, ну ты же умеешь троллейбусом рулить? Вдруг получится без веры молвил кто-то. Но Серёга лишь опустил голову, будто впервые осознав бессилие перед этим кошмаром.
Вдруг распахнулась передняя дверь, послышался стук женских сапог, и проводница вышла в ночь. На лунном свету её силуэт отражался в кабине. В руках длинный, продолговатый предмет.
Всё, сейчас пристрелят и утопят вскрикнул электрик, вытирая замерзшие губы рукавом.
В салоне вспыхнул свет. Проводница с шумом вскинула ведро и пару швабр, поставила перед оцепеневшими гуляками и вдруг стала улыбаться:
Как только стены отчистите, дам тряпки и за полы, подлокотники, потом поедете в родную Москву. Возражения есть?
Все синхронно замотали головами.
Началась долгая ночь. Двое таскали воду, другой менял тряпки, ещё двое относили грязную воду к громадной загадочной ёмкости, откуда ни возьмись появившейся посреди поля. Судя по багровым пятнам на ведре, не первый раз было это мытьё
Заканчивали с первым лучом солнца. Всё сияло, даже стеклянные глаза московских фонарей. Пятёрка молча разглаживала складки усталости на лицах.
Проводница прокомпостировала билеты, троллейбус неспешно двинулся назад, развозя ночную братию по московским остановкам.
Триста рублей подорожания, мокрые руки и странная радость всё перемешалось с рассветным светом.
День начинался. Машина вышла на новый круг, готовая встретить новых пассажиров и новые московские сны.
