КАК БАБУШКА ТОНЯ ОБРЕЛА ДОЧЬ
Тихий вечер опускался на деревню, когда Антонина Семёновна, которую все звали просто баба Тоня, вышла из своего покосившегося домика и, подойдя к соседскому забору, трижды постучала костяшками пальцев в окно. Стекло отозвалось глухим, но знакомым звуком. Через мгновение в окне показалось измятое морщинами лицо соседки Аграфены Ивановны. Та распахнула скрипучую дверь и вышла на крыльцо, поправляя седую прядь.
Тонечка, милая, чего ты на пороге стоишь, будто чужая? Заходи, самовар как раз закипает, крикнула она через двор, но в голосе её уже дрожала тревога.
Нет, Грушенька, спасибо, не зайду, голос Антонины дрожал, и она сама удивлялась этой внезапной слабости. Дело у меня к тебе, важное, самое что ни на есть срочное. Слушай, соседка, мне в город надо, в губернскую больницу. С направлением. С глазами моими беда совсем замучилась. Слезятся без конца, всё в тумане, а ночами так болят, что жить невмоготу. Доктор наш, молодой ещё, посмотрел да руками развёл нужна, говорит, операция, и срочно, а не то а не то вовсе ослепнуть могу. Куда ехать, как ума не приложу, одна я, совсем одна.
Родная моя, конечно, поезжай, не медли! тут же отозвалась Аграфена Ивановна, шаркая стоптанными тапками. За хозяйством твоим присмотрю, за козой Марфушкой, за курами! Не тужи! Одна в темноте остаться это ж какое горе? Поезжай, да хранит тебя Бог!
Антонине Семёновне было за семьдесят. Жизнь её, долгая и горькая, словно лихой ветер, мотала её по свету, била так, что, казалось, и подняться нельзя. Но она поднималась. И наконец, как подбитая птица, нашла приют в этой глухой деревушке, в домишке, доставшемся от давно умерших родных. Дорога в город казалась ей бесконечной. Сидя в дребезжащем автобусе, она сжимала потрёпанную котомку и без конца думала одну и ту же страшную мысль:
«Ножом ножом к глазам моим притронутся? Да как же это возможно? Хоть доктор и успокаивал: “Не бойтесь, бабушка, операция лёгкая”, а сердце ноет, будто чует беду. Страшно. Ой, как страшно-то одной»
В больничной палате пахло лекарствами и тишиной. У окна лежала молодая женщина, напротив старушка, такая же, как она. От этого соседства на душе у Антонины Семёновны стало чуть легче. Она опустилась на кровать и подумала: «Вот ведь напасть какая горе моё не одиноко»
После обеда, который здесь называли «тихим часом», в палату нагрянули родственники. К молодой прибежал муж с сыном, нагруженные пакетами. К старушке пришли дочь с зятем и внучкой, которая звонко смеялась. Они окружили её заботой, смехом, теплом. В палате стало весело и невыносимо одиноко. Антонина Семёновна отвернулась к стене и смахнула предательскую слезу. Никто не пришёл к ней. Никто не принёс ни яблочка, ни доброго слова. Она была здесь одна всеми забытая, никому не нужная старуха. Сердце сжалось от горькой зависти и тоски.
Утром начался обход. В палату вошла женщина-врач в белоснежном халате. Молодая, строгая, но в глазах тепло.
Ну как самочувствие, Антонина Семёновна? Настроение боевое? голос у неё был мягкий, бархатистый.
Ничего, доченька, терпим, засуетилась бабушка. А как вас величать-то?
Вера Петровна. Я ваш лечащий врач. А у вас, Антонина Семёновна, родные есть? Дети? Может, кого предупредить?
Сердце бабы Тони ёкнуло. Она опустила глаза и прошептала первую пришедшую на ум ложь: «Нету, милая, нету у меня никого»
Врач ласково погладила её по руке, что-то записала и вышла. А Антонина Семёновна сидела, словно обожжённая изнутри. «Зачем соврала? Зачем отреклась от самого святого? Ведь это неправда!»
Она не хотела бередить старую рану, ту боль, что носила в себе всю жизнь. Ведь была у неё дочь. Ненаглядная, любимая Верочка.
Много лет назад, в юности, встретила она Ивана, фронтовика, без ноги. В те послевоенные годы, когда мужчин на всех не хватало, она не раздумывала и вышла за него. Жили душа в душу, родилась дочка, а потом Иван занемог. Никакие знахари не помогли умер. Осталась она одна с крохой на руках.
Антонина в молодости была красавицей статной, румяной. Работала на ферме, из последних сил тянула лямку. И вот однажды в деревню приехал по делам Николай, городской, речистый. Увидел её и закрутил. А она, изголодавшаяся по ласке, потеряла голову. Когда Николай уезжал, уговорил её бросить всё и поехать с ним.
Вера маленькая, куда же я с ней? робко возражала она.
Оставь маме, ненадолго! убеждал он. Устроимся сразу заберём!
И она, глупая, поверила. Оставила пятилетнюю Верочку у матери и уехала с ним в Сибирь. Сначала писала, но потом письма стали редеть. Николай отмахивался: «Вот устроимся заберём!» Потом запил, стал бить. Так и прожили двадцать лет, пока его не убили в пьяной драке.
Похоронив мужа, она продала скарб и на последние деньги поехала назад. Но в деревне её никто не ждал. Мать умерла, дом стоял заколоченный. Дочь куда-то уехала. Три дня она пыталась что-то узнать у соседей тщетно. Сходила на кладбище, положила на могилу полевые цветы и уехала, заливаясь слезами.
В ночь перед операцией баба Тоня не спала. Ей хотелось признаться Вере Петровне, открыть ей правду.
Всё будет хорошо, успокаивала врач перед сном.
Но под утро Антонину Семёновну осенило: «Мою дочку тоже Верой звали И отчество Петровна Неужели»
Утром её повезли в операционную. Спрашивать было некогда.
После операции она очнулась в темноте глаза были забинтованы
