Мой внук не будет левшой, резко выдохнула Валентина Ивановна, вонзив взгляд в зятя.
Николай, чуть напрягшись, посмотрел на тещу. Его глаза сузились от досады.
И что в этом такого? Егор с рождения левша. Это его особенность, спокойно возразил он.
Особенность! пренебрежительно фыркнула Валентина Ивановна. Это ты “особенностями” называешь? В нашем роду такого никогда не было и быть не должно. Правая рука ведущая, а левая… Вот от лукавого она, всегда так считалось.
Николай чуть не рассмеялся вслух. На дворе давно XXI век, а теща все живет в категориях какого-нибудь уездного хутора.
Валентина Ивановна, наука давно всё объяснила…
Не рассказывай мне про свою науку, оборвала она, подняв подбородок. Я своего Павла переучила, и ничего: вырос нормальным. А его-то ещё не поздно перестроить. Вот увидишь, спасибо скажете.
Она гордо повернулась и вышла из кухни, оставив Николая наедине с недопитым чаем и тяжелым осадком внутри.
Поначалу Николай не придал словам тещи особого значения. Ну, у неё свои старые взгляды разве это новость? Каждый ведь взрослый человек живет с каким-то багажом. Он видел, как Валентина Ивановна тихо подправляет внука за столом, перекладывает ложку в правую руку и думал: детская психика гибкая, пару бабушкиных замечаний особого вреда не нанесут.
Егор был левшой с раннего возраста. Николай помнил в год и четыре сына больше тянуло брать всё левой рукой. Потом начал рисовать наивно, по-детски, но всегда левой. Это казалось вполне естественным, как будто так и должно быть. Такой же его неотъемлемой чертой, как серо-голубые глаза или родинка под подбородком.
Валентина Ивановна это воспринимала иначе: леворукость для неё почти уродство. Каждый раз, когда мальчик брал фломастер левой рукой, она сжимала губы с видом неодобрения.
Егорушка, бери правой. Вот так.
Опять за своё… У нас никогда левшей не было и не будет!
Я и Пашу переучила, и тебя переучу.
Однажды Николай случайно подслушал её разговор с Ириной: теща со смесью гордости и упрямства рассказывала, как когда-то “излечила” сына от леворукости привязывала руку, следила беспрекословно, не разрешала ослушаться. Вот, мол, вырос зараз мужик, а не чего…
В голосе Валентины Ивановны звучала такая глухая убежденность, что у Николая по коже побежали мурашки.
Сначала он не заметил перемен в сыне. Всё начиналось с мелочей: Егор начал теряться, когда брал что-то со стола. Его рука замирала на секунду между вилкой и ложкой, как будто внутри происходила борьба. Потом вопросы: быстрый взгляд на бабушку, в её сторону.
Пап, а какой рукой надо?
Это прозвучало за ужином, когда Егор, нахмурившись, крутил вилку.
Какой тебе удобно, сынок.
Бабушка говорит…
Бабушку не слушай. Делай, как удобно тебе.
Но мальчик уже не мог делать, как ему удобно. Он путался, ронял вилку, замедлялся на ровном месте. Прежняя уверенность исчезла, на смену ей пришла какая-то болезненная настороженность. Михаил как будто стал бояться самого себя.
Ирина, жена Николая, всё это хорошо видела. Он замечал, как она стискивает губы, когда мать в очередной раз поправляет руку Егора. Как быстро отводит глаза, когда Валентина начинает речь о “правильном воспитании”. Жена привыкла не спорить, выросла в условиях материнских догм: главное промолчать и переждать.
Но Николая такая ситуация угнетала.
Ира, посмотри на него, это разве нормально?
Мама добра желает.
Причём тут “желает”? Ты видишь, что с ним происходит?
Жена лишь пожимала плечами и уходила от разговора. Подчиняться матери было её привычкой с детства.
С каждым днём хуже становилось. Валентина Ивановна вошла в азарт не только замечания, но и похвалы за “правильную руку”, и громкое вздыхание, когда мальчик забывался.
Вот видишь, Егорушка, всё просто: стараться надо! Я с Паши человека сделала и с тебя сделаю.
Однажды Николай поймал момент Егор ушёл к себе. Николай зашел к Валентине Ивановне прямо на кухню.
Давайте оставьте ребёнка в покое. Он левша, и с этим всё в порядке. Не пытайтесь его переучить.
Теща взвилась.
Ты мне указывать будешь? Трёх детей без тебя вырастила, а теперь ты учить вздумал?
Я не учу, я просто не хочу ломать сына.
Твоего? Или и нашей крови там нету? Это тоже мой внук. И я не потерплю, чтобы он вырос… таким.
Последнее слово было произнесено так, что Николай даже чуть отшатнулся.
Он понял: по-хорошему не договоришься.
Дальнейшие дни стали тихой войной. Валентина Ивановна театрально не замечала зятя, разговаривала только через дочь. Николай отвечал тем же. Между ними стояла тяжесть, иногда вспыхивала короткая перебранка.
Ирина, скажи мужу, что вареники готовы.
Ира, передай маме я сам разберусь.
Жена металась посередине между ними, как затравленная. А Егор всё чаще забивался в угол дивана с планшетом стараясь совсем исчезнуть из поля зрения.
Всё изменилось утром в выходные. Валентина Ивановна стояла у плиты, шинкуя капусту на борщ своим неизменным стилем. Николай подошёл вплотную.
Неправильно режете, негромко сказал он.
Прости, что? даже не обернулась она.
Тут надо тоньше, а не так, как вы. И вдоль волокон, а не поперёк.
Валентина презрительно усмехнулась:
Я тридцать лет борщ варю.
И тридцать лет неправильно, спокойно парировал он. Вот, смотрите, воды налили чересчур. И свёклу бросаете рано. Нужно переучиваться, давайте начнём с начала.
Он потянулся за ножом. Валентина Ивановна резко отдёрнула руку.
Ты что, с ума сошёл?
Нет. Просто хочу приучить вас делать правильно. Ведь не так принято, вот надо учиться по-другому.
Это абсурд!
Вот и мне кажется, что ваше “переучивание” Егору то же самое. Вам удобно по-своему, но требуете чтобы ребёнок всё делал через силу.
Теща сжала губы, на щеках загорелись пятна гнева.
Сравнил, тоже мне…
Конечно! Вам удобно, и вашему сыну Егор так же удобно! Почему вам позволено “как хотите”, а ребёнку нет?!
Он маленький, ему ещё можно всё поменять…
А вы взрослый человек уже не изменитесь. Но при этом настаиваете, чтобы ребёнка переломали.
Теща отвернулась, плечи её ссутулились.
Я ведь для него стараюсь… прозвучал её дрожащий голос, не похожий на обычный.
Нет сомнений. Но ваши старания ломают сына. Я не позволю этому продолжаться иначе не будет у вас внука. Это мой предел!
Закипающая кастрюля разве что не взорвалась молочно-белым паром, но никто не торопился снимать её с огня.
Вечером, когда тёща ушла к себе, Ирина тихо присела рядом с Николаем.
Долго молчала, уткнувшись в плечо мужа.
Меня в детстве никто не защищал, наконец прошептала она. Мама всегда была права. Я привыкла молчать.
Николай осторожно обнял её.
У нас в семье теперь она не будет никого ломать. Я за это отвечаю.
Ирина кивнула и крепко сжала его руку.
В гостиной раздавалось тихое шуршание цветных карандашей. Егор выводил линию рисунка. Левой рукой. И никто больше не подсказывал ему, как правильно держать карандаш.
