После больницы Марфа почувствовала удивительное облегчение, будто лунный свет промыл её изнутри. Казалось, что утро начинается не на их уютной улице в Подмосковье, а где-то между облаками и сугробами, в остывающем сне, где всё возможно и всё наполовину забыто.
Проснувшись, Марфа услышала завывающий ветер за окном, а в груди странное спокойствие, даже не протест, а скорее как будто помятый пластилин её прежней жизни наконец позволял ей самой раскатывать себя в новые формы. Рядом уже хлопал себя по коленям её муж Семён, в серых спортивных штанах, похожий на пожилого гимнаста с Восточных железных дорог. Он всегда был спортивным, даже на пенсии не мог усидеть на месте, каждое утро боролся с возрастом при помощи суставной гимнастики, словно пытаясь убежать от времени.
Обычно Марфа первым делом неслась в ванную к своей пушистой кошке Дуняше, чтобы убрать следы ночных кошачьих приключений. Следом за этим она скребла баночку влажного корма для Дуняши и звала получше утюженного пёсика Буську того самого с чёрными пятнами на белоснежной шкурке.
Следы от их ночных вылазок змеились от коридора до кухни, где утренний свет разливался по линолеуму молочным пятном. Потом она спешила выгуливать Буську туда, где берёзовые ветки скрипели, а снег светился как сахар.
Днём и вечером, когда присоединялся Семён, они шли гулять вдоль заброшенных садов и старого парка, вдыхая тишину и сырой запах земли. Но утром, пока муж боролся со своими позвоночниками, Марфа собирала жизнь в охапку хозяйственных забот.
Её завтрак был прост вилочка творога из лавки, немножко мёда, а то и сырники из вчерашней манки. Иногда яйца глазунья или вкрутую, иногда затейливый омлет. Она думала: «Это и есть моя зарядка.» Но в больнице доктор Иван Сергеевич сказал ей никаких забот не могут заменить настоящих упражнений, пусть даже вся её жизнь была похожа на бесконечные спринты по дому.
Семён, закончив свою утреннюю зарядку, застилал постель, бурча что это «не мужское дело»: мол, на его плечах весь быт. По субботам он запускал стиральную машину, пылесосил ковры и всегда норовил подчеркнуть, как Марфа, мол, опять ничего как следует не сделала. Даже посуду мыл после завтрака, чувствуя свою значимость.
После завтрака Марфа варила суп, потом садилась к старенькому ноутбуку ей нравилось, что в пенсионное время не надо считать последнюю копейку, время от времени подрабатывая на удалёнке.
Но Семён кривился: зачем ей новый платок или кофточка, если и так шкафы ломятся! И Марфа редко спорила с ним ни к одежде, ни к покупкам любви у неё не было, ведь Семён всегда говорил, как она хороша собой лучше всех их знакомых с двора.
Только когда Семён приносил домой очередную дрель из магазина за две тысячи рублей и ещё пачку неведомых гайковёртов, она лишь кивала лишь бы не скандал.
Но болезнь пришла внезапной злобной тенью: на улице, по дороге за хлебом, вдруг провал и сердце, как ледяная дырка, на одну секунду остановилось.
Врачи в Подольской больнице удивились: как она вообще могла ходить? Анализы были так ужасны, что и доктор, и Семён бледнели. И Семён, впервые оставшись дома с Дуняшей и Буськой, наконец понял, что дел в квартире не меньше, чем звёзд на московском небе.
Семён был не в себе, ждал, когда Марфа вернётся ведь любил её очень сильно, по-своему, сурово. Рядом с ней сидел, держал за руку, заботливо спрашивал: «Тебе лучше, Марфушка? Да пребудет с тобой здоровье!» а когда улыбался, в уголках глаз у него собирались смешные лучики, как крошечные зимние каникулы.
Не засиживайся ты, говорил он, не привыкай к больнице, а то забудешь, как слободой пахнет, кровать к себе прикипит.
Марфа помалкивала. И вдруг, словно в сне, поняла: не хочется ей больше бросаться в водоворот горшков, тряпок и расписаний, как только глаза открылись.
Семён, делая упражнения с выпученными глазами, смотрел с ожиданием. А она ощущала: муж будто снова собирается навалить на неё тяжёлый мешок забот просто по привычке.
И тут вспомнила голос врача, гудящий внутри, как электричка по рельсам.
Вы мужа разбаловали. Вы ему показали, что ничего не стоит легко делать. Вы-то улыбаемся, не жалуетесь? Даже когда вас на носилках привезли, а анализы хуже некуда! Вы вообще жить хотите? спрашивал Иван Сергеевич.
Марфа лежала, наблюдала, как чужая кровь льётся по прозрачной трубке в её вену, и мечтала: «Пять раз у меня брали анализы, пять раз кровь вливали… Пять каких-то незнакомых людей отдали мне частичку своей жизни. А если что-то ихнее теперь осталось и во мне?»
После выписки это странное ощущение не отпускало. Она не хотела больше отрекаться от себя ради Семёна. Да, любит но хочет заниматься собой, а не только старыми кастрюлями и чужими носками.
Она встала. Села на ковёр напротив Семёна и начала потихоньку повторять за ним его упражнения. Муж удивлённо посмотрел:
Ты там не перемудрила, Марфа? Старушке стало скучно и на старости лет за гимнастику? И без неё стройная!
Так, доктор велел, отрезала она таким тоном, что у Семёна скулы затряслись. Если не хочешь вдовой остаться, помогай. А не будешь гуляй с Буськой сам, а я займусь завтраком.
Она удивилась себе сама: как уверенно приказала. И Семён спокойно подчинялся, будто во сне как будто пять новых голосов у неё внутри командуют, не иначе.
Марфа села на диван и поняла: ей хочется купить новое пальто, старое выгрузить соседке, раздать платки, купить, наконец, себе настоящие зимние сапоги, а не экономить. Мечтала вдруг о старом пианино, что стояло в углу, покрытое пылью и забвением.
Пять раз была смена крови и будто пять новых сил вселились, пять незнакомых судеб, которые ей передались. Ведь говорят, при пересадке сердца или частей крови передаются привычки, мечты, даже воспоминания.
Теперь, глядя на Семёна, она узнала себя другой: твёрдой, разумной, смелой. Мир вокруг неё становился прозрачнее и муж смотрел, как его покорная Марфа что-то там решает, словно стала совсем иной.
А знаешь, Семёныч, сказала она однажды, не страшась, ты всегда недооценивал мои хлопоты. Думал, что они сами собой делаются. А теперь посмотри я буду заниматься собой, наконец. Куплю, что мне нравится. И поиграю на пианино: не зря же все эти годы тянет меня к клавишам.
Она приоткрыла крышку инструмента и, сама удивившись, стала играть не «Собачий вальс», а что-то забытой мелодии. Руки шли по клавишам словно сами, будто кто-то внутри подсказывает, где какая нота.
Семён смотрел исподлобья, с каким-то сказочным испугом: другая стала его жена, совсем другая. И в этом была не только тревога, но и восхищение.
Марфа улыбалась. Это не была та прежняя, виновато-снисходительная улыбка. Эта улыбка как полуденное солнце над сугробом: настоящая и простая. Внутри неё будто пять горящих свечей, пять новых энергий и всё кажется возможным.
Она ощущала, что теперь сможет не только выжить, но и жить. В этой странной жизни, полной парадоксов и мелких чудес, где есть место заботе о себе, своим слабым мечтам, новой любви к Семёну уже взрослой, честной, а не жертвенной.
Марфа не знала, какие были те пятеро доноров, но верила: это были сильные люди, настоящие герои. Они подарили ей не только жизнь, но и новые горизонты.
Семён смотрел на Марфу и не мог нарадоваться.
Говорят, не надо спрашивать, почему приснился тот или иной сон, почему выпало это испытание. Должно быть, это нужно, чтобы мы вдруг вспомнили: как чудесно видеть рассвет, слушать метель за окном, чувствовать тепло в доме, даже когда чайки кричат под окнами.
Что каждый день праздник, если на душе тихо и спокойно. Что можно приструнить мужа и это вовсе не страшно. А главное: пока есть силы, радуйтесь каждому дню и любите, себя в том числе. Иначе всё это было зря.
