Мама умирает долго, тяжело и не по-человечески красиво Но вот только глаза Чем явственнее надвигалась неизбежность, тем глубже чернели её зрачки. В самую последнюю неделю они стали бархатными, будто не пропускающими ни лучика света, пронзительно умными, всё видящими Или, может, просто кожа её лица бледнела всё больше?..
В самом конце августа я привёз её из подмосковной дачи и, поскольку на дворе была уже ночь, остался ночевать у неё в однушке на Соколе. Среди ночи, по пути в туалет, мама оступилась и рухнула тогда ещё казалось, что просто ушиблась. Позже выяснилось: перелом шейки бедра. В её возрасте почти приговор.
Дальше всё молниеносно: скорая, приёмный покой в институте Склифосовского, операция, десять дней в палате. По дороге в больницу в голове вдруг всплывает воспоминание: мне было три, когда нас гостеприимно приютила воспитательница детсада Анна Петровна. Папа тогда попал под грузовик на МКАДе, возвращаясь ночью с работы на древнем «ИЖе». Маме двадцать восемь. Она не решилась сказать мне правду, чтобы не травмировать, и сказала: уехал папа в командировку, сынок. С тех кто пор замуж так и не вышла боялась, что другой мужчина не станет мне отцом.
После выписки мамы я уволился сиделку мы бы не вытянули: младшему сыну в это время как раз покупали квартиру, деньги были на счету. Я переехал к маме насовсем: день за днём по кругу памперсы, мытьё, кормёжка. Её ни жалоб, ни стонов терпела всё. Бывало, только тихонько ойкнет по-детски, если слишком резко поверну, а потом зашепчет: «Ничего, всё хорошо, милый, не переживай»
Я раньше и не подозревал, какой я брезгливый и слабый. По ночам, когда укладывался на продавленный диван возле её кровати, плакал втихомолку от беспомощности и отчаяния. Красиво бы, конечно, сказать, что слёзы были только о ней, но если быть честным жаль прежде всего себя.
Помощи ждать было неоткуда: оба сына на работе, в своих семьях. Жена Жена сказала: «Ну, ты ей сын, а мне она никто». И точка.
В те дни я внезапно вспомнил, как впервые привёл домой познакомить с мамой свою Алену. Мама радушничала вечером, а потом, когда провёл невесту, только пожала плечами: «Что-то не так, сынок. Но это не твоя забота главное, что женишься ты, а не я».
Всю жизнь они потом общались тепло, без ссор.
А теперь всё вернулось туда, с чего начиналось: мы с мамой остались вдвоём. По вечерам, когда в комнате гас свет, мы долго разговаривали она вспоминала свое детство в Новой Ладоге, как немцы входили в их село, как с сестрой Натальей пряталась за плетнём, наблюдая, как взрослые немцы едят досыта и смеются, бренча гармошками.
Рассказывала о моём отце, которого я почти не запомнил: разве что тень огромный, с колючей щетиной, пахнущий махрой, он едва переступал порог, подхватывал меня на руки, засыпал поцелуями, всё приговаривал: «Сынок мой, сынок»
Постепенно мама слабела, разговоры стихли. Мне всё время казалось: плохо за ней ухаживаю, плохо готовлю. Я стал каждый день заказывать еду из ближайшего ресторана, привозили горячее в контейнерах. Когда спрашивал вкусы, она мотала головой, улыбалась: «Ты за это время лучший повар у меня». К еде почти не притрагивалась.
В последнюю ночь дома она вдруг стала вспоминать: как впервые в нашем городе появились шариковые ручки. Я тогда учился в третьем классе, у Лены Соловьёвой такая уже была отец из Ленинграда привёз. Вечером я гордо показал маме ручку, а когда узнала, как она у меня оказалась, отругала меня крепко, ремнём. Потом, взяв меня за руку, мы пошли к Соловьёвой возвращать ручку. Я этот эпизод едва помнил, а мама стала у меня просить прощения, рассказывая, как боялась, что вырасту вором.
Я гладил её морщинистую щёку и жёгся стыдом хоть вором я и не стал.
Под утро стало совсем плохо. Приехала скорая. Перед самой посадкой на носилки она очнулась, вдруг крепко сжала мою руку: «Господи, как же ты тут без меня будешь Ты ведь совсем ещё молодой, доверчивый»
Мама не дотянула до своего восьмидесятидевятилетия каких-то полтора месяца. На следующий день мне исполнилось шестьдесят четыреВид из окна той однушки на Соколе словно потускнел сразу после её ухода. Несколько дней я всё ещё слышал мамины шаги на кухне, еле уловимый запах дачного чая, заботливое перешёптывание из гостиной и вздрагивал, когда осознавал: в квартире тихо, как в музее.
В какие-то минуты становилось невыносимо от пустоты и тогда я вновь и вновь возвращался мыслями к её бархатным, тёмным глазам. Сколько раз за всю жизнь я ловил их взгляд ждущий, терпеливый, полный немого вопроса: будешь ли ты счастлив, сынок? Оглядываясь, понимал: каждый мой страх, каждая ошибка и промашка казались ей незначительными, и в этом её упрямом принятии я был свободен оказаться собой.
Потом, убирая вещи, нашёл в ящике кухонного стола старую шариковую ручку ту самую, с надорванной этикеткой, потёртую временем. Долго вертел её в пальцах, вспоминая детское стыдливое чувство, и вдруг улыбнулся. Мама бы снова сказала: «Главное не забывай, что в тебе самого ценного».
Поздно вечером, выключив свет, я сел у распахнутого окна. С улицы доносился далёкий гул машин, пахло июлем и сырой землёй. Больше ничего не было страшно. В этот момент я почувствовал, будто чья-то рука осторожно легла мне на плечо и стало необъяснимо легко. Значит, всё, чему она учила, останется, будет жить сквозь простые слова, случайные жаркие прикосновения и даже в мелких, смешных предметах в ящиках. А я, пусть и впервые совсем один, вдруг понял: не потерял, а обрёл отвагу жить дальше, её любовь, себя.
