Мой внук не будет левшой, возмущалась Тамара Сергеевна.
Я повернул голову к теще, взгляд сразу стал тяжелым, полным раздражения.
И что в этом плохого? Илья с рождения такой. Это его особенность.
Особенность, презрительно фыркнула Тамара Сергеевна. Это никакая не особенность, а отклонение. У нас с давних времен правая рука главная. А левая, как известно, от нечистой силы.
Я едва сдержал смех. Двадцать первый век на дворе, а теща все рассуждает категориями сельского подполья Николая Второго.
Тамара Сергеевна, медицина давно всё разъяснила…
Ишь чего удумал, твоя медицина мне не закон! перебила она. Я Сережу переучила и вырос нормальным человеком. И с Ильей то же нужно сделать, пока поздно не стало. Еще скажете мне спасибо.
Она развернулась на каблуках и ушла на балкон, оставив меня наедине с недопитым кофе и вязким неприятным осадком.
Сначала я не посчитал это чем-то важным. Ну, пожилая женщина с устаревшими взглядами бывает, у каждого поколения свои тараканы. Смотрел, как Тамара Сергеевна аккуратно поправляет Илюшку за столом, перекладывает ложку из левой руки в правую, и думал: пройдет. Подумаешь, чудачества не сломают же ребенка.
С самого младенчества Илья был левшой. Я помню: в полтора года он тянулся к машинкам именно левой. Потом начал рисовать неуклюже, смешно, но обязательно левой. Это было так естественно и правильно для него. Просто часть того, что делало его самим собой вроде цвета глаз или ямочки на щеке.
В глазах Тамары Сергеевны леворукость была браком, ошибкой, срочно требующей исправления. Каждый раз, когда Илья тянулся за карандашом, бабушка сжимала губы так, будто внук делал что-то постыдное.
Правой, Илюша! Ты правой бери, слышал?
Опять своё? В нашей семье не было и не будет левшей.
Я Сережу переучила и тебя переучу!
Я однажды случайно услышал за дверью, как она рассказывала Ольге про свою «победу»: маленький Сережа тоже был «не такой», но мать вовремя взялась. Привязывала руку, караулила движения, наказывала за упрямство. Вот и вырос «настоящий мужчина».
В ее голосе звучала такая гордость и убежденность в правоте, что меня передернуло.
Перемены в сыне я замечал не сразу. Сперва мелочи. Илюша стал замирать перед тем, как что-то брать со стола. Его ладошка застывала на мгновение, будто он разбирался в сложнейшей задаче. Потом стал поглядывать вбок, на бабушку: не следит ли?
Пап, а какой рукой правильно?
Этот вопрос он задал мне вечером, глядя с испугом на вилку.
Как тебе удобно, сынок.
А бабушка говорит…
Не обращай внимания. Делай, как привычно.
Но Илье уже не было привычно. Он путался, ронял ложки, мял бумагу, замирал на месте. Уверенность в движениях заменилась неловкой осторожностью. Он будто начал бояться собственного тела.
Всё видела Ольга. Я замечал, как она нервно прикусывает губу, когда мама очередной раз переложит ложку. Как опускает глаза, когда Тамара Сергеевна заводит любимую песню про «настоящее воспитание». Жена привыкла: противиться бессмысленно, проще переждать.
Я пытался поговорить с ней.
Оля, это же ненормально. Посмотри на сына.
Мама хочет как лучше.
Причём тут «лучше»? Ты же видишь, что с ребенком?
Ольга пожимала плечами и уходила привычка слушаться маму за долгие годы стала второй натурой.
С каждым днем становилось хуже. Теща словно входила во вкус: теперь не просто поправляла, но и комментировала каждое его движение. Похвалит если случайно взялся правой. Нахмурится, тяжело вздохнет если левой.
Видишь, Илюша, получается! Стоит только захотеть. Я из Сережи человека сделала и из тебя сделаю!
Я решил, что пора говорить напрямую. Подловил ее, когда Илюша был у себя.
Тамара Сергеевна, оставьте ребенка в покое. Он левша. Это нормально. Не переучивайте его.
Реакция превзошла ожидания теща вспыхнула, будто я ее оскорбил.
Ты мне указывать будешь? Я троих детей подняла, теперь ты, щегол, меня учить?
Не учу. Просто прошу не вмешиваться.
Не вмешиваться? А гены Ольги тебе ни о чем? Это и мой внук! И не дам, чтобы он вырос… таким.
Слово «таким» она произнесла с такой брезгливостью, что у меня внутри что-то сжалось.
Я понял: миром тут дело не решить.
Начались настоящие окопные бои. Теща не замечала меня, общалась только через Ольгу. Я тем же. Квартира словно наполнилась тяжёлым густым молчанием, прорывающимся едкой перебранкой.
Оля, скажи мужу, суп на плите.
Оля, передай маме: разберусь.
Ольга металась, выглядела измождённой. А Илюша всё чаще прятался с планшетом, стараясь не попадаться под руку.
В субботу утром, когда теща колдовала над кастрюлей с борщом, меня осенило. Она привычно шинковала капусту быстро, ловко, как делала это десятки лет.
Я подошел к ней сзади.
Вы неправильно режете.
Тамара Сергеевна даже не обернулась.
Что ты сказал?
Капусту надо тоньше, да и вдоль волокон.
Она только хмыкнула.
Никто так не режет! Это неправильно.
Денис, я с Октябрьской революции борщ готовлю.
И всё не так делаете. Давайте покажу.
Я потянулся к ножу, она отдернула руку.
Ты спятил?
Нет, просто хочу, чтобы всё было правильно. Смотрите: воды слишком много, огонь большой, а свёклу надо иначе кидать!
Всю жизнь так делаю!
Это не повод. Переучивайтесь! С самого начала всё.
Тамара Сергеевна оторопела, замерла с ножом в руке.
Ты про что вообще?
Про то же, что вы каждый день твердите Илье. Надо переучиваться. Неправильно. Не так принято. Другой рукой надо.
Это вообще не одно и то же!
По-моему вполне одно.
Щеки тещи полыхали от ярости.
Сравниваешь борщ с… Да мне так удобно!
И Илюше удобно левой. Но это никого не волнует.
Это другое! Он еще может измениться!
А вы взрослая, не изменитесь. Так какое у вас право кого-то «ломать»?
Теща прикусила губу, глаза заблестели.
Как ты смеешь?.. Я троих детей! Я Сережу переучила ничего.
А Сережа счастлив? Уверен в себе?
Тишина.
Я знал, куда бью: Серега, брат Ольги, живет в Екатеринбурге, звонит матери пару раз за год.
Я всегда хотела лучшего, тихо сказала теща.
Верю. Но ваше «лучшее» это «по-моему». А Илья отдельный человек. Я не позволю его «ломать».
Ты еще меня учить вздумал?!
Буду. Если не перестанете каждый ваш жест буду комментировать, каждую привычку исправлять! Посмотрим, надолго ли вас хватит.
Мы стояли друг против друга оба на взводе, не отводя глаз.
Мелко и гадко, выдавила Тамара Сергеевна.
А по-другому вы не понимаете.
Я увидел: внутри нее чтото надломилось, привычная уверенность вдруг дала слабину. Она выглядела старой, маленькой и беззащитной.
Я ведь по любви… голос сорвался.
Знаю. Но так больше нельзя. Или оставите Илью в покое или внука больше не увидите.
На кухне закипал борщ. Никто не подходил к плите.
Вечером, когда теща ушла к себе, Ольга села рядом со мной на диван, прижавшись покрепче.
Меня никто в детстве не защищал, прошептала она. Мама всегда знала лучше. Я просто принимала как есть.
Я обнял жену.
В нашей семье мать свою точку зрения больше никому навязывать не будет.
Ольга кивнула, крепко сжав мою ладонь.
А из детской было слышно, как по бумаге мягко шуршит карандаш. Илья рисовал. Левой рукой. Больше никто не говорил ему, что это неправильно.
