Давным-давно, накануне Нового года, я с мамой зашла в «Детский мир» на Театральной улице. Мы вовсе не собирались чего-то крупного покупать хотели взять дешёвый дождик или скромные бумажные гирлянды на ёлку… Но вдруг я увидела платье, такое, каких раньше никогда не встречала: алое, плотной вязки, с широкой синей каймой понизу и на рукавах.
Я тут же в него влюбилась, как только увидела, и без конца уговаривала маму хотя бы примерить. Когда мама сдалась и я натянула его на себя оно оказалось на мне будто сшито по мерке. Я сразу стала мечтать: вдруг Алёшка из моего класса, тот самый, на кого я украдкой поглядывала на уроках, увидит меня в этом платье на новогоднем утреннике… Стою перед зеркалом, а слёзы наворачиваются снимать не хочется.
Мама всё это поняла, посмотрела на меня и вздохнула: «Ладно, скоро получу зарплату возьмём, Новым годом всё-таки». Вся дорога домой была для меня, как праздник не нарадуешься.
Дома мы с мамой украсили окна снежинками, нарядили старую искусственную ёлку, развесили красные бумажные флажки… А в холодильнике к тому моменту остался только комочек сливочного масла да иней. Ждали мамину зарплату с нетерпением, как чуда. Тогда ведь, в советское время, даже 31 декабря работали только отпустят пораньше.
Мама вернулась с работы поздно, еще в пальто, и сразу стало ясно что-то случилось. Зарплату задержали, дали понять, что выдать смогут только через пару дней. Она сидела, смотрела на меня с болью и обидой, будто подвела меня перед самым любимым праздником.
Но вот что удивительно: мне и в голову не пришло расстраиваться праздник всё равно был. По телевизору крутили старые новогодние комедии «Карнавальная ночь», «Ирония судьбы»… Каналов-то всего два: Первый и Второй, других и не знали. А ещё мама отварила картошку, смешала с кусочком масла, натёрла морковку и посыпала сахаром что ещё надо в Новый год! Сели мы вдвоём за стол, и мама вдруг заплакала. Я кинулась её обнимать, пыталась развеселить, а потом и сама реву во весь голос. Жалко было не отсутствие угощения оливье с колбасой, а маму, такую усталую и растерянную.
Потом мы вместе под одним тёплым одеялом устроились на продавленном диванчике, прижались друг к дружке, слушали праздничный концерт по телевизору. Вот- вот пробило полночь за окном голоса: соседи вышли с бокалами советского шампанского на лестничную клетку, кричали «С Новым годом!», обнимались, кто-то громко пел «В лесу родилась ёлочка». Только мы не выходим как-то не до этого.
Вдруг звонок в дверь такой громкий и настойчивый, что мы аж вздрогнули обе. Мама осторожно пошла открывать. За дверью наша вредная соседка, баба Вера. Она всегда на меня ворчала: то я на лестнице воду пролила, то подъезд не подмела, то по двору бегаю и шумлю, мешаю ей отдохнуть. Бабушка строгая, дворовая детвора стороной обходила.
Баба Вера уже была с румянцем от шампанского, буркнула что-то маме, быстро осмотрела бедный стол с картошкой и, ничего не сказав, ушла.
Прошло минут двадцать, и тут в дверь начался настоящий тарабан явно ногами. Мама велела мне не высовываться, сама пошла. Вскоре в комнату вошла баба Вера, запыхавшаяся, но с грозным видом. Несла огромные сумки: в одной салаты оливье, винегрет, колбаса, солёные огурцы, половина курицы, в другой конфеты, несколько мандаринов и бутылка настоящего шампанского «Советское». Сурово приказала маме не стесняться и помогать раскладывать еду, назвала маму дурочкой за слёзы, сама нос огромным рукавом вытерла, громко фыркнула и исчезла в свою квартиру.
А после Нового года баба Вера вновь стала прежней строгой хозяйкой подъезда и двора. Про тот вечер ни словом, ни намёком больше никогда не сказала.
Только когда спустя много лет мы всем подъездом провожали бабу Веру в последний путь, вдруг оказалось, что не было на весь наш дом другого человека, который так помогал бы и поддерживал всех по-соседски… Нашли друг у друга общий взгляд у каждого своя тёплая память о нашей «вредной соседке» жила.
