И куда мы, скажи, это денем, Саша? У нас ведь только-только закончился ремонт, всё в светлых оттенках, просторно, свежее дыхание, твой этот любимый европейский минимализм. А тут эта цветастая вещь. Это же глаза мозолит! Визуальный шум!
Голос невестки звучал в прихожей, хоть Софья Николаевна и старалась говорить вполголоса. Но в наших хрущёвках, даже если стены и толстые, звук всё равно проходит. Валентина Николаевна замерла на кухне, полотенце сжимая. Только что вышла заварить чай чтобы позволить молодым поговорить о подарке без лишних ушей. Но услышанное обожгло ей душу.
Наташа, потише, мама всё услышит! тихо одёрнул сын, Александр. Ну прими подарок, улыбнись, поблагодари, мама полгода трудилась. А потом либо на шкаф закинем, либо на дачу увезём и всё.
Ты бы ещё предложил мышам скормить, на даче! с раздражением фыркнула Наташа. Ты понимаешь, это пылесборник. Аллергия вот и всё. Не хочу, чтобы в нашем доме лежали эти тряпки, сшитые из старых вещей. Может, в восьмидесятых таким увлекались, но сейчас Ладно, идём, а то мама заскучает.
Валентина Николаевна с шумом открыла кран. Надо было переждать эту обиду, распирающую и стыдную, чтобы не выдать себя. Речь ведь шла не о кофточке и не о сувенире. Она полгода считала салфетки, перебирала шерстяные ленточки, гладила кусочки отцовских галстуков и своего бархата Лоскутное одеяло, где каждый квадрат хранил прошлое: кусочек платья, с которым тесно связаны давние мечты; атлас от рубашки, когда впервые встретила мужа; ситчик из первых пелёнок Сашки. Основа итальянский хлопок, наполнитель дорогой, всё вручную, вечером, на уставшие глаза. Это ведь должно было хранить тепло и род.
Она выключила воду, прятала лицо за улыбкой и понесла чайник в гостиную.
Вот и чай готов, с лимоном, Наташа, как ты любишь, сказала Валентина Николаевна, ставя на стол новую снежно-белую салфетку.
Наташа сидела на диване. Рядом в пакете лежало одеяло. Усмешка была широкой, но глаза остались равнодушными и холодными.
Спасибо, Валентина Николаевна. Вы, как всегда, стараетесь. И за подарок спасибо, такой необычный. Не ожидала.
Это ручная работа, Наташа. Там каждая ткань с историей… Подумала: у вас первый этаж, пол прохладный. А зимой всё-таки сквозняки.
Ой, да у нас везде полы с подогревом, даже в ванне, отмахнулась Наташа. Без техники теперь нельзя. Но время на это потратить достоин отдельной благодарности.
“Потратить”… Как нож по сердцу. Для Валентины Николаевны эти месяцы были прожиты как одну большую молитву. Она ничего не ответила. Саша сидел, сахара в чашке мешал, не глядя ни на кого. Как всегда: главное чтобы жена не ворчала и мама не обижалась. Так он умел со школьных лет.
Вечер получился скомканный. Наташа смотрела в телефон, Саша жаловался на пробки. Через час Валентина Николаевна собралась уходить.
Я тебя до остановки провожу, мам.
Не надо, сынок, тут всё рядом. Прогуляюсь.
Пакет с одеялом остался на диване чужой, как чужой запах.
Прошло три дня. Валентина Николаевна старалась не думать. «Молодые сейчас другие, у каждого свой вкус, убеждала она себя. Главное живут, не ругаются. А одеяло может, дождётся внуков, пригодится».
В среду позвонила дачная соседка, Анна Ивановна, и попросила передать семена укропа. Жила как раз в том же новом доме, что Александр с Наташей, только в другом подъезде.
Женечка, я дома, заходи, если не трудно.
Валентина Николаевна решила, раз уж приехала, пройтись через двор сына. Домой идти не собиралась без приглашения у молодых не принято навязываться, сама Наташа так говорила, «это не вежливо». Хотелось посмотреть на окна, убедиться, всё ли ладно.
Проходя мимо контейнеров для мусора даже мусорки во дворе новые, европейские, Валентина Николаевна случайно увидела что-то яркое поверх серых пакетов. Сердце затрепетало. Она подошла ближе. Из рваного целлофанового пакета торчал знакомый край: бархат, синий шелк, золотистая строчка. Лоскутное одеяло.
Там, среди обломков коробок из-под пиццы, одеяло лежало жалким пятном. Не на дачу, не на антресоль, не бедным. Выброшено. Без сожаления и стыда.
Руки дрожали, когда она вынула телефон и сделала снимок. Медленно развернулась и ушла неся с собой не столько обиду, сколько холодную решимость. Если сейчас забрать значит, признать: можно пинать дальше.
Дома Валентина Николаевна сняла документы со шкафа. По завещанию её трёхкомнатная квартира сталинка с лепниной, что сейчас в центре города стоит огромные деньги, должна достаться единственному сыну, Ковалёву Александру Валерьевичу.
Она же всё ради него: после развода одна растила, репетиторы, универ, спортшкола Квартиру берегла «твой приют, Саша». Рассматривала, как будут выбрасывать её книги, фотографии, отцовскую фарфоровую чашку Всё, как Наташа выкинула её одеяло.
Нет, так не будет, сказала она себе. Меня не сотрут просто так.
На следующий день Валентина Николаевна пошла не к сыну, выяснять отношения, а к нотариусу.
Виктор Семёнович встретил её сердечно.
Валентина Николаевна, добрый день! Чай будете? Что у вас случилось?
Хочу изменить завещание. Полностью.
На кого? быстро и сухо.
У Валентины Николаевны была племянница Валя, дочка покойной младшей сестры, тихая и добрая. Жила в общежитии, работала медсестрой, помогала тёте весной окна мыть, не просила ничего. Александр с ней едва здоровался.
На Семёнову Валентину Игоревну всё переписать.
Виктор Семёнович пожал плечами и оформил всё, как положено.
После этого на душе у Валентины Николаевны стало как-то легче, будто тяжёлую плиту убрали с груди. Но для полноты нужно было убедиться окончательно. Дать ещё один, последний шанс.
Прошёл месяц. Наступил юбилей Александра тридцать лет. Наташа собралась отметить это в модном ресторане, пригласила родственников и коллег, и, конечно, мать.
Валентина Николаевна пришла в строгом платье, жемчужная нить на шее, вид сдержанный и благородный. На подарок купила дорогой кожаный портфель ничего рукодельного и слишком личного.
Когда очередь дошла до тоста матери, все застыли.
Саша, сказала она, глядя сыну в глаза. Тридцать лет серьёзная дата. Время, когда мужчина отвечает не только за себя, но за семью. Желаю тебе мудрости ценить не только то, что покупается за деньги.
Саша улыбнулся:
Спасибо, мама, ты у нас лучшая!
Праздник шёл к концу, и вдруг, когда за столом осталась лишь близкая компания, Наташа мечтательно подняла голову:
Валентина Николаевна, ведь вы одна в трёхкомнатной живёте. Квартплата бешеная, да и зачем большие площади. А мы хотим расширяться, о ребёнке подумываем.
Валентина Николаевна спокойно спросила:
И что вы предлагаете?
А вы бы продали свою, купили бы себе однушку рядышком с нами. А разницу мы бы вложили расширили бы жильё, купили бы таунхаус. Вам проще, а у нас простор.
Саша поддержал жену:
Мам, правда, тебе одной тяжело. А тут все рядом: и лифт, и вахтёрша безопасно.
Валентина Николаевна смотрела спокойно:
Наташа, а скажи честно: куда вы дели моё одеяло, что я недавно принесла?
Наташа моргнула, закашлялась:
Одеяло Мы отвезли его на дачу друзьям, там ему лучше.
На дачу, повторила Валентина Николаевна. Диво. А мне казалось, оно на помойке, в синем баке у второго подъезда.
Пауза. Лицо Саши стало серым, Наташа покраснела.
Мам, ты что, какая помойка?.. пробормотал Саша.
Валентина Николаевна достала телефон и молча показала фотографию: лоскутное одеяло, свернувшееся дырой среди отбросов.
Я видела. Через три дня после того, как отдала вам. Полгода, Саша, я шила, ночью сидела, глаза болели. Это память. А вы выкинули на помойку.
Это домработница! закричала Наташа. Я ей сказала убрать… Она не поняла!
Не надо врать. У вас нет домработницы. Это отношение, а не недоразумение. Для вас я просто источник жилья и хозяйкины хлопоты. Моя квартира просто актив для улучшения ваших условий. Подарки это мусор.
Она аккуратно убрала телефон.
Квартиру продавать не буду. Менять не собираюсь. И наследства не будет.
В смысле? чуть не вскочил Саша. Мама, ты что, из-за одеяла?
Не из-за одеяла. А из-за отношения: ты дал жене выбросить семейную память и не заступился. Ты выбрал свою жизнь. Я услышала.
Наташа зло бросила:
И кому ты напишешь квартиру? Государству? Или приюту?
Племяннице, Вале. Она живёт, работает, благодарит. Для неё квартира дом, а не вложение.
Ты не можешь! выдохнул Саша. Это несправедливо!
Настоящая справедливость по делам вашим. Для вас я лишний хлам. А Валентина будет благодарна.
Валентина Николаевна поднялась.
За ужин заплачу сама. Поздравляю с днём рождения, сын. Надеюсь, этот урок будет ценнее любой квартиры.
Вышла в вечер гроза, свежий воздух, мокрый булыжник.
Звонки от Саши и Наташи начались сразу. Крики, угрозы, слёзы, долгие и мучительные полгода. А Валентина Николаевна держалась. Замки сменила, сигнализацию поставила, племяннице больше помогала.
Валя испугалась слёзы, убеждения:
Тётя Валя, не надо, они меня растопчут!
Нет, девонька. Решение окончательное. Ты учись, работай. Всё остальное я решу.
Прошёл год. Саша перестал звонить понял: кухонные истерики и угрозы бесполезны. Исчез из жизни матери. Валентина Николаевна приняла это без истерик, но и без сожаления. Лучше честная тишина, чем лицемерное «люблю» за метр квадратный.
Однажды поздно вечером она перебирала гардероб и нашла остатки лоскутков тех, из которых когда-то шили то самое злополучное одеяло. Бархат, шёлк, хлопок…
Ну что, начнём заново? тихо улыбнулась она.
Достала швейную машинку. Пусть на этот раз будет панно для Вали теперь молодая женщина, получила повышение, сняла комнату получше. Уюта ей не хватает.
Машинка застучала, прогоняя тягучую тишину. Валентина Николаевна знала: Валя её подарок не выбросит. Потому что там любовь. А любовь не выкидывается.
А завещание хранилось у нотариуса гарантия, что её старость будет прожита с достоинством и покоем. Иногда, чтобы прожить в мире с собой, приходится выбирать твёрдо. Жизнь показала: она была права.
