Родные вдруг решили, что моя спальня святое место, которое непременно должно быть их, стоило на горизонте забрезжить Новый год. Но сон странился: всё происходило так, будто реальность потеряла края, и пространство привычной квартиры и родной Москвы то сужалось, то растягивалось, поглощая голоса, запахи и обиженные возгласы.
Ну куда мне сыроежку с холодцом свою поставить? бормотала тётя Валя, оплывая по кухне, будто огромная облачная глыба в халате с застывшими маками. В холодильнике у тебя пихта да розмарин, сыр заморский и вот это итальянское. Не поймёшь, то ли еда, то ли травы для ванны. Куда ж наш русский холодец приткнуть?
Ольга, стоя у плиты, мешала соус золотистый, как мёд и считала до десяти, будто каждая цифра допросыкаяет к спокойствию, хоть разум плавал, как на резине по весенней Москве-реке.
На балконе сейчас холодно, мороз и чисто, Валентина Петровна, осторожничала она, будто манит к себе в свой мир изолированной кухонной галактики. А в холодильнике салаты, их замораживать нельзя пропадут.
Ох уж эта молодёжь! бухтела тётя, двигая банки с зеленью так, что казалось, прямо сейчас за ними потянется цепь валенок и глиняных свистулек. Всё у вас городское, и на полу продукты держать! Мясо бы мужикам нужно мясо, а не твои баночки с травяным силосом.
Ольга кидала взгляд на Павла, словно пытаясь приоткрыть невидимый шлюз к спасению. Павел, словно высокий берёзовый ствол, нарезал хлеб, пытаясь раствориться среди теней новой мебели. Ни один угол квартиры не был обезопасен от родни: где-то за пределами кухни Лариса сестра, ходила по ванной, громко перечисляя плитку, как будто выбирает камни под фундамент будущего дворца.
Паш, отнеси холодец, пожалуйста, решила Ольга, будто пускает бумажный кораблик по реке недовольства. Я там всё выдраила, ни крошки.
Павел исчез с эмалированным тазом, словно растворяясь в морозной лоджии, где кусок пространства под салом и студнем становился ледяной капсулой истории. Тётя, потеряв опору, тут же переметнулась к Ольге:
Бледная ты, Оленька Всё худеешь, будто тебя ветром по Москве гонит. Лариса вон кровь с молоком, а у тебя всё стены белые, скукотища. Золота бы! Как у людей празднично!
Нам уютно так, кивнула Ольга, пробуя таинственный соус, у которого во сне не было названия. Обои с золотом, может, приснятся как-нибудь.
И тут в кухню вплыла Лариса, старше Ольги на три года, но с виду как минимум на пятнадцать. За ней, как карусель, крутились два сына пятилетний и шестилетний, перетирая ладошками шоколад и смех.
Оль, у вас в ванной только душ?! возмущалась она, усаживаясь и закидывая ногу так, будто садится на трон. А ванна где? Как мальчишек мыть?!
Душеваться удобнее, отвечала Ольга, и в каждом слове слышался серебряный звон терпения. Они уже не малыши, привыкнут.
Сон закручивался странно, родственники возникали из соседнего города условно из Твери, условно из Вологды, а к праздникам обязательно в Москву. Как будто магистрали по России протянулись из одной памяти в другую, и традиции гостеприимства стали ключом к сердцу, но отмычкой к нервам.
В прежней «двушке» всё было иным, а сейчас свежий ремонт, три комнаты, полы паркетные будто лесной ковёр, в котором утопает отчаяние и радость. Ольга с Павлом договорились: Спальня сакральное место. Гости здесь не ходят, не живут, не дышат.
Но логика сна рушила договоры. Гостиная была запасным аэродромом, кабинет Павла запасной шлюпкой, на случай незваных ночей.
Мама, пить! просил младший сын Ларисы, и голос его тонул в слоёных облаках голоса старших.
Иди к тёте Оле, Лариса перебрасывает слова, как палочки да шашки в домино.
Ольга достала яблочный сок, налила в стаканы, осторожничая:
Не пролейте на паркет, здесь дерево живое, обидится!
Да что ж ты их ограничиваешь! снисходила тётя Валя, качая головой и будто запуская волны по поверхности квартиры. Дети капают паркет вытирается. Люди важнее, чем доски.
Павел вернулся, и атмосфера сгустилась, словно в окне заметался метельный вихрь.
Может, за стол? предложил он, и стол вдруг оказался полем битвы и переговоров.
Застолье вспыхнуло: дети мельтешили, Лариса болтала по телефону, тётя Валя критиковала салаты, будто судит выставку ретро-технологий.
С креветками, что ли? спрашивала тётя, тревожно изучая каждую загадочную жилку морепродукта. Вот селёдка вот пища, а здесь что?! Оль, картошку бы обычную, с укропом. А это тут трюфель, как духи для олигарха.
Мама, это деликатесы, сонно отозвалась Лариса, а в её голосе будто кружила московская изморось.
Ольга терпела, глядя в тарелку, а Павел под столом накрыл её ладонь, и его рука казалась не просто поддержкой, но якорем, удерживающим в реальности.
К вечеру шампанское вытекло из бутылок, как время утекает сквозь пальцы, дети замерли за планшетами, и вопрос ночлега повис в воздухе, как туман на рассвете у Яузы.
Ох, устала, жаловалась тётя Валя, спину да ноги не чувствую после этого поезда, который ехал, будто телега по ухабам.
Оль, где наш сон ночной? спросила Лариса, а глаза её блестели, будто она ждёт золотого ключика.
Диван раскладной, гостиная большая, кабинет с кушеткой для Ларисы и детей, отвечала Ольга, будто выкладывает пасьянс на карте родства.
На диване? переспросила Валентина Петровна, застыла, и время вокруг запетляло.
Я болею, кровати мне надо, тётка заявила, будто склонила весы самого закона сна.
Спальня наша, не сдавался Павел, его голос был как голос заезжего байкера на московском проспекте ночью.
Зачем драматизировать? Гости приехали, праздники. Надо лучшее давать! тётя махала руками и будто бы хлопала крыльями, поднимая пыль семейных реликвий.
Нет, твёрдо сказала Ольга. Кровать как зубная щётка. Чужой сюда не ходи.
Стук бокала Ларисы по столу напомнил, что сон не закончится просто так.
Жалко тебе?! обвиняла сестра. Мы к тебе несём доброту и подарки, а ты нам даже постели пожалела.
Диван хоть сто тысяч рублей стоит, вклинился Павел, а слова его в сне кажутся как резонанс старого московского дома.
Не нужны ваши цены, подпрыгнула тётя Валя, сердце её рисует картину былых лет. Мать бы твоя, небесно ей, заплакала бы.
Маму мою не трогайте, тихо и грозно произнесла Ольга, и воздух вокруг вдруг похолодел будто зима охватила квартиру.
Тогда мы уходим! воскликнула Лариса, и сборы начались вещи летали, слова скакали, как зайцы по снежному полю.
Подарки назад! заявила тётя, хватая полотенца, грибы, конфеты. Весь сон вертелся на острие унылой жадности.
Вдруг шум стих, дверь с грохотом захлопнули, даже штукатурка осыпалась словно кусочек Москвы рассыпался по полу.
Тишина была хрустальной, так что в ней было слышно, как в углу кот воняет студнем и холодильник урчит по-снежному. На столе салат с креветками, соковое пятно, салфетки вросшие в ткань реальности.
Ольга села на стул, закрыла лицо руками, плечи её подрагивали, но вдруг нервный и яркий смех, будто первый звонок весны.
Паша, слышал? Лучше на вокзале! смеялась она, а сон окрашивал Москву в бирюзу и перламутр.
Да, улыбнулся Павел, холодец забыли! Провидение дома осталось!
И тут стало ясно: родственники, как привидения, отправились к дальней Зине в общежитие на двенадцать метров, или вымерзать на вокзале среди праздника.
Это уже не наши хлопоты, философствовал Павел, наполняя бокалы шампанским. Как они мамино имя зацепили я бы сам их проводил. Ты сильная, Оля.
Просто люблю нашу спальню, тебя и наш мир, отвечала Ольга. Вся эта еда теперь для нас двоих, а салат никто не ругает.
Начали убирать, тарелки исчезали, ночь становилась чище. Ольга подошла к окну, за которым падал пушистый, московский снег. Такси утонуло в метели, и за его следом куда-то по спирали сна понеслась вся зависть, вся тяжесть чужих претензий.
Паш, включи музыку, свечи зажги. Праздник же!
Как скажешь, из кухни вытекал аромат утки с яблоками, а джаз тихо махал рукой из динамика.
Под свечами и хрустом бокалов был тост:
За нас, за дом. И за то, чтобы здесь были только те, кто уважает нас, сказал Павел.
И за границы, добавила Ольга, и в сне эти границы были будто нарисованы морозным узором на стекле.
Поздно ночью, на спорном матрасе, в свете невидимых луны, Ольга ощущала блаженство не в гостях, не в еде, не в празднике, а в защите своего мира. Пусть где-то на вокзалах и в коммуналках про неё говорят разное, но чувство вины не приходило.
Утром телефон звенел от тревожных сообщений родня уже рассказывала, будто Ольга выгнала бедную родственницу босиком на мороз. Ольга не читала, не отвечала, просто отключила всё, потянулась в любимой Москве, улыбнулась утру.
А холодец они потом скармливали бродячим собакам. Те были благодарны ни слова, ни осужденья. Лишь живое тепло и московская ночь за окнами.
