«До чего же можно дойти, дочка? Разве не стыдно тебе? Руки-ноги целы почему не работаешь?» так уговаривали молодую попрошайку с ребёнком.
Я, Максим Васильевич, шёл медленно вдоль полок большого питерского гипермаркета, разглядывая яркие упаковки. Это стало моей привычкой каждый день делать здесь неспешную прогулку. Много еды мне не нужно кормить некого, сам живу. Поэтому каждый вечер я словно убегал из своего пустого дома в наполненный светом и людьми супермаркет.
Летом проще можно поболтать с соседями на лавочке у подъезда. А зимой ловишь себя на том, что тянет именно сюда, в этот магазин, что открыли неподалёку.
Тут всегда людно, тянет ароматом свежего хлеба и кофе, фоном играет приятная музыка. Все эти товары в ярких обёртках будто игрушки глянешь, и настроение становится чуть светлее.
Задержался с банкой вишнёвого йогурта в руках, почитал состав, и вернул на полку. Дороговато не мой вариант, но посмотреть никто не запрещает.
Взгляд цеплялся за обилие продуктов, а в голове всплывали воспоминания. Сразу вспомнились 90-е: длинные очереди, где все друг друга знали, продавцы как премудрые лисы, и прокопчённые бумажные пакеты с хлебом.
Улыбаясь, я вспомнил, как воспитывал мою Галину. Ради её улыбки мог выстоять любые очереди. Дочь была моей радостью и гордостью умная, понимаюшая. Решила однажды, что карьерой счастья не достичь и выбрала суррогатное материнство. Я, конечно, был против да кто слушает отца в двадцать лет? Может, будь жива мать Гали, всё сложилось бы по-другому. Но нашлись те, кто втянули молодую девчонку так у нас теперь бывает.
Папа, не волнуйся, смеялась она, поглаживая живот, это не ребёнок, а хорошие деньги.
Когда Галя родила, врачи не спасли её. Через три дня после появления ребёнка дочка ушла. Малышку сразу забрали заказчики, а мне не оставили даже права увидеть её. Всё было оформлено не на меня.
Похоронив дочь, я остался совсем один. Родных никого, будто в чёрную дыру свалился, и так легче. Боль хоть и глухая, но тише одиночества.
Взял сегодня хлеба отмахнуться от чувства ненужности. Насчитал мелочь, сдал у кассы ровно столько, сколько требовалось. Остальное сжал в ладони.
Примерно месяц назад я впервые заметил у входа в гипермаркет молодую попрошайку с младенцем. Тогда только всё началось, и народ разглядывал её с любопытством или досадой. Я отметил её не из жалости просто поразили и юность, и какая-то холодная неподвижность, с которой она сидела. А может, дело было в том, как крепко прижимала ребёнка.
«Как так можно опуститься?» поймал себя на этой мысли, но подошёл ближе. Опустил в её баночку копейку и сказал: «Доченька, скажи не стыдно? Молодая, здоровая. Хочешь, работу найду?»
Она лишь поблагодарила, не возражая, но и не впуская в разговор: «Спасибо, дедушка, но не мешайте. Мне надо срочно собрать денег, иначе плохо будет».
Я отошёл, не желая быть навязчивым. Всё равно никто не интересовался ни полиция, ни участковый, ни прохожие. В наше время к такому все привыкли.
Весь путь домой в мыслях стояла эта девушка и её ребёнок. Откуда такое ощущение, будто знаю её голос и взгляд? Где же я её видел?
Дома, разогрев чай, отрезал кусок бородинского, нарезал немного сервелата. Вспоминая, задумался на улице зима, мороз, а она голодная да с младенцем. Какая-то тоска навалилась.
Выглянул в окно стало тревожно. Двое неопрятных типов грубо запихивали девушку в марку «Жигулей». Я бросился к трубке, но побоялся только навредить, вдруг что не так пойму.
Уже потом, ночью, мне приснился сон. Будто моя Галя несёт ребёнка на руках, обе стоят под фонарём у магазина. Ребёнок синий от холода, а я хочу согреть, прижать к себе. Но дочка глядит сквозь меня. Вижу на шее у малышки кулон с мишкой тот самый, что когда-то отдал Галине на день рождения.
Вскоре я проснулся. Было уже девять утра. Подошёл к окну: та же девочка-попрошайка на своём месте, всё вроде в порядке. Перекрестился.
Вспомнил Новый год на носу, вечер обещает жёсткий мороз. Достал завалявшийся багет, нарезал бутерброды, налил сладкий чай в термос, набросил куртку и пошёл к магазину.
Подойдя, увидел, как она прячет что-то за щекой наверное, синяк. Подал еду, сказал тихо: «Кушай. Пусть хоть сегодня не будет пустого желудка».
Брала аккуратно, ела жадно, почти не жуя, боясь, видимо, что кто-нибудь отберёт. Смотрела всё на младенца, вслушивалась не плачет ли.
Спасибо вам. До семи протяну, а дальше посмотрим. Если повезёт кто-нибудь отвезёт в тепло, прошептала она уже уходя.
В тот вечер мне не давал покоя термометр за окном мороз всё крепче. Я поставил ей банку с борщом и ещё немного сдачи бросил, проходя мимо. Убежал в зал магазина: так совесть была спокойнее.
Купил продукты на оливье, чуть-чуть копчёной рыбы на праздничный стол. Возвращаясь, мимо неё ни девочки, ни банки. Подумал наверное, в тепле теперь.
Всю вторую половину дня суетился по кухне, готовил, порезал закуски, запёк карпа. Вдруг решит кто из соседей зайти вместе встретить праздник.
Вечером, почти перед боем курантов, снова выглянул в окно. Люди где-то гуляют, новогодние огоньки мигают, а под фонарём на лавке она. Плечи трясутся, явно плачет.
У меня защемило сердце. Натянул валенки, накинул тёплый платок, вскочил, спустился и подошёл. Она как будто ждала тихо сказала: «Некуда больше идти».
Я сел рядом, отдышавшись. Но вдруг она протянула мне малыша, крепко сжав в руках свёрток.
Позаботьтесь о нём, пожалуйста…
Она повернулась и пошла прочь, в сторону ночной трассы.
Я побежал за ней, едва хватало сил. Схватил за руку: «Ну уж нет, пойдём!»
Затащил обеих в свой подъезд, потом домой.
В тепле я развернул ребёнка под батареей.
Как тебя звать?
Тут я заметил у ребёнка на шее тот самый кулон с медведем. Замер. Она заметила мой взгляд и сказала:
Это всё, что осталось от мамы.
Я сел на стул ноги не держали. Кулон я ведь его Галине в шестнадцать лет подарил обменял тогда бабушкину брошь на цепочку, а оставшиеся деньги потратил на скромное кафе для Галиных подруг.
Она попросилась «умыться», и я разрешил. Когда вернулась, угостил обеих за столом.
Давай, рассказывай, как тебя звать?
Варя.
Почему я это имя знаю? вырвалось у меня.
Она удивилась, но не ответила. А у меня внутри всё стало на свои места та самая девочка из суррогатного материнства, моя внучка, не иначе.
За едой Варя рассказала, что до пяти лет жила с отцом и матерью, даже игрушечная лошадка у неё была. Однажды мать сдала её в приют, и непонятно почему. Там и выросла двенадцать лет.
Когда дали квартиру как сироте, оказалось, что на самом деле пристроили в барак под снос. Познакомилась там с местным сантехником, Василием. Тот, узнав о ребёнке, исчез. Потом барак снесли, а новая квартира странным образом уже была занята кем-то другим.
Варя не умела добиваться правды, а с маленьким ребёнком было и вовсе не до этого. Жила, где придётся, попрошайничала в переходах, пока не попала под руку местного главарёшка по прозвищу Коля Лысый. Щедро пообещал крышу, еду и защиту но за ежедневную выручку.
В общей подземке жило много таких: настоящих инвалидов и «театральных» тех, кто разрисовал себе синяки и нацепил горбы и фальшивые животы. «Профессиональные» побирушки приносили неплохие деньги, но Варя была не из их числа.
В последнее время начальство стало недовольно: мол, мало зарабатывает, ребёнок орёт, мешает остальным. Сегодня, видимо, решили оставить как есть не забрали.
Она положила вилку, устало зевнула и добавила:
Спасибо вам, мы сейчас немного поспим, к утру уйдём, не переживайте
Уснула прямо за столом, еду не доела. Я вынес ребёнка в кресле, уложил обоих. Сел за новогодний стол, налил стопку домашней настойки, выдохнул.
Пока слышал новогоднее поздравление президента, понял: никуда я их не отпущу. Пусть живут со мной, не брошу. Помогу на ноги встать, внуку выучиться, внучке себя обрести. А им пусть пока просто будет спокойно и тепло. Оно того стоит.
Стукнул бокалом, глядя на падающий снег за окном.
«Спасибо, Господи, за позднее счастье. Снова у меня есть семья. Значит, не всё потеряно, если есть для кого жить».
