Когда маленького Ваську Рогова выносили из роддома на Мостовой улице в Днепре, акушерка, улыбаясь, сказала матери: «Вот так богатырь! Расти бы ему всех удивлять». Мать на её слова никак не отреагировала. Уже тогда смотрела на младенца, словно он не её сын вовсе, а чужой случайно попавший свёрток.
Васька богатырём не стал, как пророчили. Он стал словно бы лишним человеком. Такого, знаете, выведут гулять, а куда пристроить не придумают.
Опять твой странный бегемот среди малышей сидит, пугает народ, постоянно орала с балкона второго этажа тётка Люба, главная правдолюбица на весь двор.
Мать уставшая была. В лице вечная горечь.
Не нравится не смотрите. Он никого не трогает! коротко кидала она в ответ.
И правда, Васька никого не трогал. В свои года был крупным, неповоротливым, молчаливым, с длинными руками, что будто петляли за ним следом. В пять молчал. В семь изредка мычал. К десяти начал говорить, но так сквозь скрип, какой-то ломающийся голос.
В школе места ему определили на самой последней парте. Учителя громко вздыхали, каждый раз глядя на тоскливый, отрешённый взгляд.
Рогов, вообще слышишь, о чём разговор идёт? раздражённо спрашивала Валентина Яковлевна, стуча мелом по доске.
Васька привычно кивал. Слышал-то он всегда, только отвечать не видел смысла. Всё равно скорей всего трояка поставят для отчётности, да и оставят в покое.
Одноклассники его не били размеров опасались. Васька был рослый, здоровенный, но и друзей у него не было: обходили, словно огромную грязную лужу.
Дома было всё так же пусто. Когда ему исполнилось двенадцать, появился отчим, с первого дня объявив:
Чтобы твоя тень дома не маячила к моему приходу! Жрёшь много, толку мало.
Тогда Васька уж и вовсе исчезал. Таскался по стройкам, просиживал в подвалах научился растворяться в бетонных стенах, быть незаметным, притворяться воздухом.
В тот вечер, что изменил его жизнь, шёл холодный косой дождь. Пятнадцатилетний Васька сидел на лестнице между пятой и шестой площадкой. Домой было нельзя: там отчим с компанией, шум, перегар, возможно, добрая затрещина.
Скрипнула дверь напротив. Васька сполз к стене, стараясь стать невидимым.
Из квартиры вышла Тамара Ильинична женщина одинокая, под шестьдесят с лишним, держалась бодро, выглядела всегда подтянуто; в нашем дворе её за странность считали: на скамейке не болтала, блинами не угощала и разговоры про рынок не вела.
Она посмотрела на Ваську взглядом не жалостливым и не холодно-презрительным, а как будто оценивающим изучающим, как механик на неисправный аппарат глядит.
Ты чего тут угнездился? хрипловатый, строгий голос её разрезал тишину.
Васька шмыгнул носом:
Так Просто.
Просто только кошки на свет появляются, жёстко отрезала она. Жрать хочешь?
Васька всегда хотел есть. Рос быстро и вечно был голоден дома в холодильнике свет божий, одни полочки пустые.
Ну? Я спрашиваю раз.
Васька встал, вытянувшись во всю свою немалую длину, и пошёл за ней в квартиру.
Вместо привычной хрущёвской тесноты у неё повсюду книги: на полках, на стульях, у окна даже. Пахло бумагой с мясной ноткой.
Садись, показала на табурет у стола. Только руки вымой, вот там, хозяйственное мыло.
Он вымыл руки и сел. Перед ним поставили полную тарелку домашнего гуляша с картофелем. Настоящее мясо, не колбаса. Последний раз такого он не помнил, когда ел.
Он жадно ел, почти не жуя. Тамара Ильинична смотрела внимательно.
Торопиться не надо не отнимут. Пережуй, живот спасибо скажет, ровно сказала она.
Васька сбавил темп.
Спасибо, буркнул он в усы.
Рукавом не вытирайся, салфетка есть, не первобытные же мы, пряным голосом заметила она. Диковатый ты, парень. Мать где твоя?
Дома с отчимом.
Значит, лишний в семье, лаконично заметила она, и почему-то ему не стало обидно. Так, будто изменилась она в сущности.
Рогов, слушай сюда, вдруг сказала, у тебя двояко всё. Можешь рыскать по закоулкам и кончить плохо, либо собраться, понять, на что способен. Мощь у тебя приличная, а в голове ветер свищет.
Я глупый, честно ответил он. В школе все так твердят.
В школе много болтают. Программа у них для обычных, а ты другой. Посмотрим, откуда у тебя руки растут. Завтра кран мне подремонтируешь. Сантехник жульничает, сама не справлюсь.
С тех пор стал он у неё появляться вечерами. Сначала краны, потом розетки, потом замки. Оказалось, руки у него золотые, чувствует он технику, как родную, нутром, не учёбой.
Тамара Ильинична учила строго, как на заводе: ни сантимента, ни поблажек. За ошибку линейкой по пальцам, за дело только короткое: молодец.
Книги она ему давала про жизнь, про сильных людей, про тех, кто выживал наперекор всему: полярников, тружеников, созидателей.
Читай! говорила. Мозг двигатель, если забуксует пропадёшь. Ты не первый, кто не вписывается такие поднимались всегда. И у тебя получится.
Постепенно узнал он, кем была Тамара Ильинична. Главный конструктор завода, вдова, детей нет. Завод закрыли после развала Союза, перебилась пенсией, иногда с переводами статей технических. Строилась: не ожесточилась, не опустилась жила стойко, как сосна под ветром.
Никого у меня нет, однажды призналась она. И у тебя, значит, тоже никого. Это не конец, Вась. Это только начало. Понимаешь?
Не особо понимал, но кивал.
К восемнадцати пришло время Ваське идти в армию. Тамара Ильинична накрыла стол всё как на праздник, пироги, варенье из вишни.
Слушай, Василий, впервые назвала по имени. Не возвращайся ты сюда. Затянет, засосёт эта трясина тут всё по-прежнему: те же люди, тот же двор, всё тошнотворное. Службу отбудешь езжай искать лучшее: стройки, север, где есть дело. Сюда только не возвращайся понял?
Понял, коротко ответил он.
Вот, она дала ему конверт, тут тридцать тысяч гривен, всё, что накопила. На первое время должно хватить. Только помни ты ничьей жизни не должен, только своей. Стань человеком, Василий. Ради себя, не ради меня.
Хотел отказаться, глядя в глаза твёрдые, холодные, не смел.
Ушёл. И не вернулся.
Прошли годы больше двадцати. Двор сменился: тополя убрали, везде парковка, скамейки стали железными. Дом осыпался, но стоял, как упрямый старик.
Однажды возле подъезда остановился чёрный внедорожник. Вышел мужчина плечистый, крупный, в качественном пальто. Мужественное лицо, ветер северных городов на коже, уверенность в глазах.
Василий Рогов теперь Василий Сергеевич, глава строительной фирмы в Сибири. Сто с лишним людей под началом, репутация честного человека. Работал разнорабочим, рос в прорабы. Сдал экзамены, получил диплом, рискнул, потерял, и снова встал.
Тридцать тысяч, что дала Тамара Ильинична, давно вернул сотнями переводов. Она ворчала, угрожала, что выкинет их, но молча брала.
Потом переводы стали возвращаться адресат не найден.
Он смотрел на тёмные окна её квартиры. Женщины во дворе уже другие, не тех времён:
Простите, в сорок пятой кто живёт, Тамара Ильинична?.. спросил одну из новых жильчих.
Тамары давно нет, ответила с сочувствием. Болела, путалась, квартиру на каких-то родственников переписала, а сама В Сосновку, кажется, племянник забрал. Хотя какие родственники, если у неё никого не было? Дом сейчас продают.
Василия сковало изнутри. Слишком знакомая история в Сибири таких ещё немало: приживаются к старикам, обманом вытаскивают жильё, а хозяина в деревню доживать.
Где эта Сосновка?
За райцентром километров сорок. Дорога разбита, но проехать можно.
Сел в машину, тронул с места.
Сосновка умирающее село: три улицы, половина домов с заколоченными окнами, грязь, старики. Нашёл нужную избу быстро: накренённая, забор упал, грязь и тряпьё по двору.
Толкнул калитку, вышел на крыльцо мужик пьяная физиономия, глаз мутный.
Тебе чего, начальник? Потерялся?
Тамара Ильинична здесь?
Нет тут такой, уходи!
Василий не стал спорить, просто отодвинул мужика одним движением и вошёл.
В доме духота, плесень, бутылки, грязь. На старой кровати, под поломанным одеялом она. Стала меньше, волосы тонкие, лицо серое, губы ссохлись, глаза потускнели. Но это была она.
Кто здесь? хрипло спросила.
Я, Тамара Ильинична. Василий. Рогов. Краны вам чинил
Она долго вглядывалась, а потом в уголках глаз заблестели слёзы.
Васька Вот ты какой Мужчина едва слышно прошептала.
Благодаря вам стал человеком.
Поднял её на руки, завернул в одеяло лёгкую, почти неощутимую. Пахло от неё болезнью, но сквозь этот запах чувствовался тот родной дух старой типографской бумаги и хозяйственного мыла.
Куда это мы? испуганно спросила.
Домой. В мой дом. Там книги, там тепло, там вас ждут.
На выходе мужик попытался заступить дорогу.
Ты чего, мужик? Эта бабка мне дом переписала! Документы покажи! Я тут за ней ухаживаю, ясно?!
Василий медленно посмотрел взглядом, в котором за двадцать лет стылой работы в городе нет места браваде.
Всё своим юристам расскажешь. И полиции. И если хоть что выясню отвечать будешь по закону, понял?
Он только кивнул, жалко пригибаясь.
Дело тянулось долго экспертизы, суды, бумаги. Квартиру вернули, домом жулика занялась прокуратура. Но Тамаре Ильиничне квартира уже не была нужна.
Василий построил большой деревянный дом на пригороде Екатеринбурга настоящий, с лисьей печкой, просторный, светлый.
Жила Тамара Ильинична в светлой комнате на первом этаже лучшие врачи, забота, порядок. Она стала оживать: читала книги, ворчала на сотрудников, смеялась неровно.
Что за беспорядок? Как сарай а не дом! бубнила.
Василий только улыбался.
Он не ограничился этим. Однажды после работы привёз домой худого угловатого парня, испуганного, с синяком под глазом.
Это Лёша, представил Тамаре Ильиничне. На стройке приблудился, жить негде, детдомовский. Руки золотые, в голове ветер.
Ну-ка, не стой гвоздём, скомандовала она, руки мой и за стол, у нас сегодня котлеты.
Через месяц появилась девочка Катя маленькая, хромая, двенадцать лет. Мать её лишили прав за пьянство, оформил опеку Василий.
Дом наполнялся людьми. Семья получалась не по крови, а по смыслу из тех, кому больше некуда идти.
Тамара Ильинична учила Лёшу держать рубанок стучала по рукам величиной линеечкой, смеялась с Катей над вслух читаемой книгой. Катя прыгала на одной ноге по саду впервые не чужая в этом мире.
Василий! крикнула однажды Тамара Ильинична из комнаты. Чего задумался? Помогай шкаф двигать, молодёжь не справится!
Сейчас иду! отозвался он.
И шёл, думая, что наконец дома. Среди таких же лишних, как он когда-то. Среди одинаково одиноких, которые стали друг другу семьёй.
Ну как тебе у нас? тихо спросил он Лёшу, когда вечер спустился на двор.
Тот сидел на ступеньках, смотрел на чернильное уральское небо.
Странно, дядь Вась. Не привык Зачем вам я? Я ведь никто.
Василий протянул парню яблоко.
Когда-то я услышал: просто кошки родятся хмыкнул.
Что это значит?
Нет ничего просто так. Всё к чему-то и зачем-то. И мы здесь не просто так.
В окне загорелся свет. Тамара Ильинична читала за полночь, ворчала сквозь сон.
Ладно, иди спать, Лёш. Завтра много дел забор чинить будем.
Сидел на крыльце, слушал сверчков, вдыхал ночную тишину. Теперь он знал, что никогда не спасёт всех. Но этих спас. И себя. И её.
Пока хватало.
А дальше он встанет. И пойдёт дальше. Потому что когда-то научили его идти.
