Когда Валеру Рогова выносили из киевского роддома, медсестра сказала его матери:
Богатырь вырастет, крупный какой.
Но мать ничего не ответила. Глядела на грудного сына так, будто это был вовсе не ее ребёнок.
Валера богатырем не стал. Он стал лишним. Таким, которых вроде и родили, а зачем не знали.
Опять твой чудак ребёнок всех детей в песочнице распугал! кричала с балкона третьего этажа баба Галя, местная застрельщица и главный хранитель дворовых порядков.
Мать Валеры, женщина усталая, с равнодушным взглядом, только сухо отвечала:
Не нравится не смотрите. Он никому не мешает.
Действительно, Валера никого не трогал. Он был плотный, неуклюжий, с вечным унылым выражением, а длинные руки безвольно свисали по бокам. В пять лет молчал. В семь бубнил. В десять заговорил, но так, что лучше бы молчал: голос словно резали ножом, ломкий, грубый.
В школе его посадили на последнюю парту. Учителя только вздыхали, видя его бездумный взгляд.
Рогов, ты хоть понимаешь, о чём речь? спрашивала учительница алгебры, царапая мелом по доске.
Валера молча кивал. Он всё слышал, просто не видел смысла пояснять. Всё равно поставят тройку для отчётности и забудут.
Одноклассники его не трогали побаивались. Валера был крепким, как молодой бык. Но и не дружили. Обходили стороной, будто большую лужу с брезгливой опаской.
Дома было не легче. Отчим, появившийся когда Валере было двенадцать, сразу обозначил свою власть:
Чтоб я его не видел по вечерам! Жрёт много, толк нулевой.
И Валера исчезал. Бродил по строительным площадкам, грелся в подвалах. Научился быть невидимым сливаться со стенами, бетонным цоколем, грязью двора.
В однажды ненастный вечер, когда жизнь его изменилась, моросил слякотный дождь. Валерий пятнадцати лет сидел на лестнице между пятым и шестым этажом. Домой нельзя у отчима гости, запах водки и громкие голоса, а там и рука тяжёлая не заставит себя ждать.
Дверь напротив со скрипом открылась. Валера вжался в угол.
Вышла Мария Игнатьевна, одинокая женщина лет шестидесяти пяти. Держалась ровно, спина прямая, на дворовых лавках не заседала и семечки не щёлкала. Вся округ знала: странная, с норовом.
Она посмотрела на Валеру не с жалостью, не с неприязнью, а будто оценивающе как на поломанный аппарат, решая, стоит ли чинить.
Ты чего тут? спросила она низким голосом.
Валера хмыкнул носом.
Просто так.
Просто так только мухи летают, отрезала она. Кушать хочешь?
Валера хотел. Он всегда хотел есть: дома и в холодильнике пусто, хоть мышей води.
Ну? Я дважды не повторяю.
Он молча поднялся и пошёл за ней. В её квартире было иначе: повсюду книги, запах старой бумаги вперемешку с приятным мясным.
Руки мой, указала она. Мыло хозяйственное на полке.
Валера послушно вымыл руки. Она поставила тарелку: картошка с гуляшом, мясо большими кусками. Такого он не ел уже давно не сосиски, не паштет, мясо.
Он ел жадно, почти не жуя. Мария Игнатьевна смотрела внимательно, щёку подперев рукой.
Куда торопишься? Не отберут. Жуй толком, а то живот потом скажет спасибо по-своему.
Валера замедлился.
Спасибо, пробурчал, вытирая рот рукавом.
Не рукавом! Вот, салфетки. Дикарь совсем, сказала она. Мать где?
Дома с отчимом.
Ну, ясно. Лишний в семье.
То сказала просто: утверждение, как «дождь идет» или «гречка подорожала».
Слушай, Рогов. У тебя выбор: уйдёшь на самотёк, будешь по подворотням шляться сгинешь. Или возьмёшься за дело. Сила есть, а мысли гуляют.
Я тупой, сказал Валера. В школе так говорят.
Ерунда. Там программа для средних, а ты не такой. Из какого теста у тебя руки?
Валера посмотрел на ладони, широкие и искусанные.
Не знаю
Узнаем. Завтра кран мне починишь сильно капает, а мастера звать разоришься. Инструменты дам.
С того дня Валера приходил к Марии Игнатьевне каждый вечер. Чинил кран, потом электрику, потом ещё что-то. Оказалось, что руки у него дар. Он механизм чувствовал внутренне.
Мария Игнатьевна не жалела: учила строго.
Не так держишь! Не ложка это, работай!
Давала книги не учебники, а рассказы о выживших наперекор всему, о первооткрывателях, изобретателях.
Нужно думать, иначе закиснешь. Таких, как ты, много было и выкарабкались.
Постепенно Валера узнал ее историю: всю жизнь инженер на заводе, вдова, детей нет. Завод закрылся живёт на пенсии да переводит иногда тексты. Не сломалась, не ожесточилась, просто была прямая, строгая, одинокая.
У меня никого нет, сказала однажды. И у тебя почти никого. Но это не финал. Это начало. Понял?
Валера кивнул, даже если не до конца.
К восемнадцати призвали в армию. Она пригласила его на стол с пирогами:
Так вот, Валерий, возвращаться сюда после армии не стоит. Пропадёшь среди этих дворов и людей. После службы ищи себя в другом городе, на стройках, где найдёшь. Но сюда шагу не делай. Понял?
Понял.
Вот тебе, протянула конверт. Здесь сорок тысяч гривен. Всё, что смогла. Старта хватит, если рассудительно. Запомни: ты никому не должен, кроме себя. Стань человеком, Валерий. Для себя.
Он хотел было отказаться, но понял это её последний урок.
Он ушёл.
И не возвращался.
Прошло двадцать лет.
Двор изменился: тополя срубили, асфальт вместо земли, лавочки стали железными, дом облез, но стоял упрямо, как старик наперекор всему.
Черный внедорожник остановился у подъезда. Вышел высокий мужчина, плечистый, в дорогом пальто. Лицо обветрено суровым климатом, но взгляд спокойный, уверенный.
Это был Валерий Сергеевич Рогов, владелец строительной фирмы на Донбассе. Более сотни рабочих, крупные проекты, репутация крепкая.
Он начинал с низов на шахте, потом учился, рос, набирался опыта. Деньги, когда-то подаренные Марией Игнатьевной, давно вернул пересылал ей каждый месяц. Потом переводы перестали доходить: «Адресат не найден».
Валерий смотрел на окна пятого этажа там было темно.
На скамейке сидели новые женщины. Старых уже не было.
Скажите, обратился он, вы не знаете, кто в сорок пятой квартире? Мария Игнатьевна там жила.
Женщины присмотрелись.
Ой, сынок, Марии-то уже Плохо всё было, память потеряла, потом племянник объявился и куда-то её в деревню увёз шептала старушка.
В Коломию будто, вспомнила другая. Ветхий дом, роднёй назвался. Странно всё, а квартиру продают.
Валерия кольнуло внутри. Он знал такие случаи уводят стариков на край света, оформляют дарственную, а потом.
Где эта Коломия?
За областным центром, километров сорок, дорога скверная.
Валерий вскочил в машину.
Коломия встретила тремя улицами, разбитыми дождём, полузаброшенными избами десяток стариков да несколько семей.
Дом нашёл по описанию: провалившийся частокол, грязь, бельё на верёвке. Пришёл.
На крыльцо выбрался мужик небритый, в застиранной майке.
Ты кто? Что тебе надо?
Мария Игнатьевна где?
Нет тут никого. Уходи.
Валерий без слов взял его за грудки и отодвинул. Вошёл.
Воняло плесенью и сыростью. В комнате мусор и бутылки. В другой лежала она.
Сгорбленная, крохотная, с седыми спутанными волосами и усталыми глазами.
Он тихо сказал:
Это я, Мария Игнатьевна. Валера Помните меня?
Она долго смотрела, потом по щекам ползли слёзы.
Валера! Вернулся Человек стал
Благодаря вам, тихо ответил он.
Обнял старушку, завернул в теплую шаль, поднял на руки.
Куда? спросила она испуганно.
Домой. Там тепло. И книги у меня есть.
Выходя, Валерий задержался:
Хоть шаг встанешь поперёк узнаешь мощь закона, предупредил хозяйственного племянника. Разберутся по всей строгости!
Долгая бумажная волокита, суды: признали соглашение недействительным её обманули, когда она не понимала своих действий. Дом вернули, мошенника наказали.
Но квартира была уже не нужна.
Валерий построил просторный дом в пригороде Харькова. Из дерева, с печью, с окнами на юг.
В самой светлой комнате жила Мария Игнатьевна: лучшие врачи, сиделка, питание. Она окрепла, начала читать, пусть многое забывала но стала снова собой. Брала в руки книги, указывала домработнице на пыль.
Что это? Паутину в углу? Дом или хлев?!
Валерий улыбался.
Он не остановился.
Однажды приехал с худым, осторожным парнем. На скуле шрам, вещи велики.
Мария Игнатьевна, знакомьтесь: Андрей. Прибился на стройке, сирота. Ему только исполнилось восемнадцать, руки золотые, а в голове пока ветер.
Она кивнула парню:
Чего встал? Руки мой и к столу, у нас кашу варила!
Через месяц появился ребёнок. Маша, девочка с опущенной головой, хромала на ногу. Валерий оформил опеку мать лишили прав.
Дом наполнялся. И был это не показной альтруизм, а семья: приёмные дети, обиженные, забытые все нашли место.
Теперь Мария Игнатьевна учила Андрея столярить, Маше читала сказки.
Валерий! крикнула как-то раз. Стоишь как памятник! Помоги, шкаф переставить надо!
Уже бегу!
Валерий шёл в дом, где впервые за годы не был лишним, был нужен.
Как тебе, Андрюша, у нас? спросил он на крыльце вечером.
Тот посмотрел на звёзды:
Хорошо Только зачем вы помогаете мне? Я же никто
Валерий молча протянул ему яблоко.
Когда-то мне сказали: «Просто так только мухи появляются».
Это значит всё не просто так. Всё имеет причину, Андрюша. Ты здесь не случайно. И я.
В доме зажёгся свет Мария Игнатьевна опять читала до ночи.
Ложись спать, завтра дела.
Спокойной ночи.
Спи крепко.
Он остался один на крыльце. Было по-настоящему тихо. Не крики и не ругань, только сверчки и звёздное небо.
Он знал: всех не спасёшь, но можно сделать свою семью для тех, кому место не нашлось нигде. И этого достаточно.
А главная правда проста: никто не бывает лишним, если находит своих людей.
