На отдыхе с невыносимыми родственниками всё казалось наполовину реальностью, наполовину сонным наваждением, где время изгибается, а стены из фанерных досок дышат тревогой.
Я уж две недели считаю, Коля! шептала Люська, давя крышку чемодана коленом. Две недели в этом ужасе у Чёрного моря, где нас поселили в сарае и зовут его “гостиницей”. Ради чего мы поехали?
Мама велела, угрюмо отозвался брат, сидя на качающемся от тоски стуле, словно его сам пригвоздило тут. «Ниночке, бедняжке, надо на юг, судьба у неё вся в круговороте боли», дразнил он голосом матери.
Судьба тёти Нины, маминой сестры, и впрямь была плачевна, вот только жалость к ней у Люськи сил не имела. Нина была той самой «бедной родственницей», которую обижает вся Вселенная, и которой все, по её мнению, вечно что-то должны.
За дежурной перегородкой фанерной, гулкой, что звали здесь стеной визжал как сирена Тёмка, сын тёти Нины, живой вихрь шести лет и капризов.
Не буду кашу! кричал он. Дайте котлету! Я хочу картошку фри!
Следом трещал грохот посуды, вперемешку с прокуренным ленью голосом самой Нины:
Ну давай, золотце моё, ложечку за маму.
Верочка, ты в магазин сбегай, купи уж ребёнку то, что просит. Видишь, сердце у меня болит, ноги ломит.
Люся замирала, впившись руками в чемоданную молнию. Верочка! Конечно, снова её мать побежит
Коля лениво смотрел в телефон, не пытаясь паковать ни своих, ни чужих вещей. Его сумка уныло каменела в углу.
Ты слышишь? Люся кивнула на ту «стену». Она опять маму гонит.
“Верунь, принеси”, “Верунь, унеси”. У мамы ведь своего дела нет.
Ладно тебе, завтра дом, буркнул брат. Ещё чуть-чуть, и сон развеется.
Я считаю дни, Коля! Я каждый кусок этого отдыха во сне вижу! Для чего мы здесь остались?
Мама же просила, эхом повторил Коля.
Люся плюхнулась на кровать, на мгновение ощутив, как пружины жалобно поскрипывают будто скелеты в шкафу этой семьи.
Раз уж вспомнили судьбу тётя Нина и правда проживала драму: первого ребёнка схоронила в младенчестве, муж ушёл в запой и сгорел, как свечка, за пару лет, дети от разных мужчин Вся эта весёлая кампания ютилась в квартире прабабки.
Работать тётя не умела и не хотела: нравилось ей украшать землю своим страданием, а зарабатывать на её роскошь должны были окружающие. В особенности мама Люси, Вера, у которой, по мнению сестры, будто рубли из розеток сыпались, лишь щёлкни выключателем.
Сквозь мутное окно открывался вид на мусорные баки и валяющуюся дохлую ворону. Настоящее море родственных отношений.
Этот отпуск идея мамы. «Весьму вместе, по-русски, Нине надо помогать развеется хоть», рассудила Вера. Помочь означало не отдых, а «всё за свой счёт» Вера взяла основной отсек расходов, покупала еду, кормила всех в доме, пока Нина с новой приятельницей, громогласной дамой Ларисой, валялись у бассейна, ловили облака взглядом.
Собирайся, велела Люся брату. Сегодня прощальный ужин. В ресторан выбрались.
***
Ресторан, разумеется, выбрали не они Нина потребовала, чтоб было дорого, «по-людски». На набережной, стол сшили из двух, чтоб втиснуть всю эту толпу, что во сне казалась химерой.
Тёща жизни, Нина в переливающемся платье, вскользь с дружбанкой Ларисой рыжей и широкой, с волосами цвета старой медной кастрюли.
Официант! крикнула Нина так, что микрофон бы и не понадобился. Нам шашлык, крабовый салат и того «розовенького», графинчик! Всего самого вкусного!
Вера, уткнувшись на краю стола, сдержанно улыбалась, но была измотана, как тёртый рубль. За две недели не отдохнула: то Тёмка орёт, то у Нины мигрень, то племянница Алина скучает.
Мам, шепнула Люси, Возьми рыбы, хоть здесь порадуйся.
Да куда там, доченька, дорого ведь, Вера вздохнула, я салатику покрошу, а Ниночка пусть кушает, ей ведь и так тяжко…
Люся чувствовала, как трыгает внутри: конечно, тяжко! Компаньон мелкий царь шести лет бил ложкой по тарелке, никак не отвлекаясь от планшета.
Корми! приказал он, разинув пасть.
И тётя Нина тут же, послушно, сунула ему в рот картошку.
Мой ты пушистик, ешь, сил набирайся, причмокнула она.
Ему шесть лет, не выдержала Люся. Можешь ему ложку в руки дать?
Тишина оборвалась на середине вечера. Нина глянула медленно, глаза в узкие щёлочки.
А у тебя, видать, судьба легче, племянница? процедила она. Вот родишь потом и умничай.
Он особенный, у меня ж ребёнок открытой души, его беречь нужно!
Не границы бы ему, а не планшет, парировала Люся. Воспитываете не ребёнка, а автократа.
Лариса взмахнула руками, будто собиралась поймать слона:
Слыхала, Нинка? Психолог супер! Яйца курицу учат вот до чего дошли.
Люся, не шумите, затрепетала Вера, вечера не портите, дочка…
Время ползло, как варёный студень. Нина и Лариса обсуждали мужиков, за соседями по отелю сплетничали, обсуждали женскую долю. Алина втыкала в телефон. Тёмка орал: мороженого! и ему заказывали ведро.
Когда принесли счёт сумма больше тысячи рублей Нина всплеснула руками:
Ох, кошелёк забыла! Верочка, будь другом, рассчитайся. Я тебе сразу по приезду…
Люся видела, как мать вынимает карту: это вечный ритуал.
***
Вернулись за полночь. Люся первым делом в душ: смывать липкую сонную гадость этого вечера.
Вода то ледяная, то огненная, кажется, сама мечется меж веков. Она вышла и остановилась у притворённой двери кухни, где трио шушукалось пограничным шёпотом и смехом, от которого щиплет в висках.
Слыхала, как она на меня смотрела? сипела Лариса. Учить пришла, будто жизнь мне дать может. Да если бы не Вера, Люська бы сейчас на мясокомбинате кости нарезала!
Высокомерная тёлка, никому не нужна, только нос выше забора держит!
Люся сжалась сердце стучало отбивную. Она ждала: вот-вот мама встанет, выйдет и скажет прекратите! Но за стенкой был только уставший вздох Нины:
Ой, Ларочка, ты права. Тяжеловата у меня племянница. Вся в отцовское пошла, суровая, не чует ничего, раз такая холодная.
Мои, вон, добром пахнут, а эта глядишь, крошки уже твердой вредности подсыпает.
Ты, Вера, её разнежила поддакнула Лариса. Я бы давно ремешком погоняла!
Мама молчала. Молча слушала, как подруги обсуждают её дочь изнутри, сливая чай с водкой, перетирая души в мятую бумагу.
Люся вдруг оттолкнула дверную ручку, ворвалась. Кухня будто застыла во сне: пластмассовый стол усыпан объедками, Нина в трещащем платье, Лариса красная, а мама вонзилась в плечи.
Значит, я пустая? Люся не дрожала. А ты, тётя Нина, с доброй душой, да? Только этой доброты в кошельке не найдёшь?
Нина икнула, глаза округлились, Лариса навалилась к столу.
Тихо-тихо, дитя! Чего уши греешь? Глазёнки свои не зырь!
Я не слушаю вы орёте, на весь дом. А ты, тётя Нина, крошками давишься? А когда мама за всех платила, не давилась?
Вот неблагодарная! взвизгнула Нина. Мы тебя любовью, а ты нас куском хлеба попрекаешь!
Я наглость попрекаю! Люсю прорвало. Всю жизнь на шее у мамы, и не захлебнулась же! Без работы, с болезнями из пальца, с детьми, а мама за тебя пашет!
Твоя Алина чёрт во плоти, малолетка с языком похлеще шпалы, а твой сын манипулятор без границ!
Тетя молчала, не узная свою племянницу.
Люся! вскинулась Вера, бросаясь к дочери. Перестань! Успокойся! Ты семья позоришь!
Нет, мам, голос был тихим, не я позорю. Стыдно должно быть тебе, что позволяешь так к своей дочери относиться. Стыдно молчать.
Лариса с хрустом двинулась к Люсе, но тут руку перехватил Коля, возникший из зазеркалья:
Коснись и уедем сейчас же!
Кто «мы»?! бросилась Нина. Я никуда не поеду! У меня дни оплачены! Ты, Вера, мать куда глядишь?!
И тут мама задрожала всей сутью:
Зачем ты всё испортила? Почему не могла молча сидеть в углу? Мы семья! Как не стыдно тебе?!
Люся сняла руки матери с себя, словно невидимые канаты:
Нет, мама. Мне не стыдно. Стыдно быть на кухне, где тебя топчут, а ты молчишь.
Она ушла. За ней Коля, не бросив ни слова. За стеной плакала Нина, Лариса возмущалась, Алина вопила, что мешают спать.
Уехать сможем только утром, прошептал Коля. Поезда ещё нет.
Пусть вокзал лишь бы не этот сон! ответила Люся, кидая вещи в сумку.
А мама?
Её выбор, Коль. Она там. Осталась на кухне, утешать других.
***
С матерью Люся не общается, и Коля тоже. Вера ещё звонила, пыталась простить их, если извинятся перед Ниной Но оба решили, что прощения такого им не нужно и за квартиру с видом на море.
Хватит. Отныне живут без Ниночкиных химер сон закончился, жизнь началась.
