Кардиолог Бражников приехал в санаторий где-то под Одессой, чтобы унять утомление. Утро было рыхлым, как несвежий хлеб, и за окном хрустела тишина. Перед зеркалом Бражников водил бритвой по лицу, готовясь к далеко не первой своей вечеринке для тех, чьи сердца знают ветры жизни. Хотя ему за шестьдесят, но где это написано? Кто скажет? Время растеклось по стенам, словно ртуть.
Внезапно в номер ворвалась женщина. Непросто её описать разве что руками скульптора, да и то формата грузинской академии. На такой не протолкнуться в коридоре можно по ней проводить экскурсии с указкой: тут плечо, тут истоки колена, здесь роман в трех томах. На лице алая помада, как гербовая печать судьбы. В ней смешались магниты и кирпичи. Она поёт в каждой фразе: “Как же ты кстати, славный врач, потому что сейчас сюда катят завхоз больного, а наш врач санатория отбыл в Черноморск за кефиром. Ну кто в полночь инфаркт заказывает? А ты-то тут, как луч надежды”
Бражников сразу понял, что бежать некуда. Тяжесть этой дамы давила не хуже кирпичной стены. Донести ей невозможно: если даже заклинатель сердец здесь не поможет, вряд ли с завхозом и медсестрой в костюме Снегурочки что-то противопоставишь.
Вот Бражников в процедурной, а там завхоз с лицом безумца и каталка. На каталке унылый бородач, вроде семиклассника с лицом директора института. Часто такие встречаются среди сотрудников музеев.
Бредит, рапортует завхоз. Всё “роза” да “роза”. Мечтает, будто в цветочном магазине по Ланжероновской.
Медсестра меряет давление и шепчет: “Всё плохо. Семьдесят на пятьдесят, и падает…” Потом вдруг смеётся: Это, говорит, не давление, а обхват моих рук да ног.
У Бражникова мурашки маршируют по спине. В карте написано: для больного сто восемьдесят на сто разминка.
Бражников взглядом роет помещение ищет что угодно нужное. И вдруг звуки. Ненормальные для процедурной. Оборачивается: медсестра плачет, глаза как чернильницы.
Ты чего? спрашивает Бражников.
Жалко мужика, шмыгает она.
Нехорошая тревога поднимается выше облаков.
Адреналин, приказывает Бражников, протирая руки спиртом, Знаешь, что такое адреналин? Во что брать?
Ай, бедный мужчи-и-ина, снова запричитала та, прильнула к косяку и залилась слезами.
Бражников набрал препарат сам. Завхоз глядит с испугом: иглу такую и гетману в битве не видать. Его глаза, как квашеные огурцы, всхлипивают и съезжают внутрь. Медсестра рыдает в углу. Надо бы ей пощечину для порядка, но вдруг очнётся и полетит вместе с кирпичами вниз с третьего этажа санатория.
Бражников решительно находит место на груди и всаживает иглу. Завхоз с глухим стоном валится, как пень в Одесском ботсаду.
Йой, завхоза жалко вопит медсестра.
Ну что вы, черти, творите?! Где нашатырь? орёт Бражников.
Они умрут?! Ай, чтобы мои глазоньки этого не виделиии тянет медсестра.
На столе громоздится тяжёлая чугунная лампа, как памятник: «Леонид лечит волка от стенокардии» килограмм на пять. Бражников почти что взял её для профилактики хаоса, но одумался. Велел прекратить этот балаган уже не ясно, кто кого тут спасает, а кто спасён.
Порядок! выкрикнул он и зазвенело окно. Дисциплина, спокойствие!
В это время больной вдруг вскакивает на каталке, глаза закрыты, но осанка царская.
Меньше хулиганьте, мужчина, внушительно произносит медсестра, кладёт ладонь ему на макушку, пригвоздила к каталке. Нашатырь, конечно, в шкафу.
Завхоз куда-то испарился только тень осталась у стены. Рука бородача скатывается и снова уходит в тень сна. Бражников в смятении.
Массаж делай! кричит он, а сам вытаскивает завхоза за ногу из-под каталки, как кальмара.
Медсестра переворачивает пациента на живот, натягивает юбку, уже собралась прыгать через каталку.
Сердца! Сердца массаж, санаторные дятлы! бушует Бражников.
Медсестра садится на бородача, каталка поёт и прогибается. Завхозу нашатырь в нос, но тот и дальше мягок, как тесто. Из мужика смертоносно выходит воздух насос поломан.
Завхоз по-осьминожьи расползается за что ни возьмись, всё ускользает, ни одного угла. Бражников силком усаживает его на кушетку. Медсестра тем временем едва не раздробила пациента. Спешно сдёргивает её, нашатырь к носу, садит рядом с завхозом. Сидят, как куры под дождём: у одного штаны до колен, у другой юбка за пояс, ваты в носу. Бригада как с картины «Купание в Гопе».
В этот момент мужчина с каталкой опять поднимается, глаза всё так же плотно закрыты, поворачивает голову к кушетке. Завхоз в ужасе валится лицом на пол, от удара побежали по плитке голубые лучи.
Товарищи говорит больной, не открывая глаз. Прошу меня больше не лечить
И тут начинается рассказ: он потомственный гипотоник, до снегопада сдувается как шарик. Гроза его по полу мотает ветром одной жизненной строки. Виноват ли он? Родился таким. Рабочее давление восемьдесят на пятьдесят, а если ниже приходит кефир и чашечка кофе. Но, уверяет, не спасет проблему женщина с ожерельем из бильярдных шаров, что садится на него всей украинской судьбой. Он подумал было, что уж всё вернётся жена Розочка с туалета, а хоронить его надо будет.
Бражников чувствует сидеет на глазах. Открывает карту: «Ярцева Роза Львовна». Вспомнил хотел было познакомиться с местной дамой, но что-то внутри хрустнуло навсегда.
Что это? спрашивает медсестру, показывая карту.
Карта, она смотрит в стену с ватой в носу.
Но это же не Роза Львовна, говорит Бражников. Это, как минимум, Лев Розович.
Как лечащий врач должны были заметить
Вот ты…
Объясню снова больной. У меня тут жена. Принёс Розочке кефиру… Она в туалет, карту оставила. Тут меня прихватило. Этот вот мужчина меня, который законы твёрдости опроверг, затащил на каталку. Было плохо теперь хорошо. Придут ещё такие лица будет ещё синее, но я теперь живой! Гипотоне нет спалили на завхозе дотла. Если принести спичку к ступне, полечу в космос глядеть, что там. Врач, что мне вколол, теперь десять лет спать не дам поспею с научной работой.
Есть предложение, выдаёт медсестра, когда мужчина с кефиром удалился. Нас тут и не было.
У Бражникова рука дёрнулась снова к лампе, но она опередила:
Завхоза беру на себя.
Бражников так никого и не встретил. Вечер прошёл, а в ушах шёлестела украинская ночь и грёзы о заслуженном отпуске в кривом зеркале одесских снов…
