В Коломые Оксану знали в лицо почти все, кто ходил на базар по субботам. Молодая, светлокосая, с тихим голосом — она продавала домашний сыр и сметану на лотке у третьего ряда, и покупательницы жалели её ещё до того, как узнавали историю. А историю в городке знали хорошо: муж её, Степан Гавришко, держал молочную ферму на окраине, под Печенежином, и слыл человеком основательным. Трактор, коровник на сорок голов, шесть работников — всё при нём. И всё это он построил на паях, которые по бумагам до сих пор принадлежали не ему, а покойному тестю, и которые Степан переписать на себя так и не успел — три года тянул с нотариусом, откладывал, обещал.
Оксане было двадцать четыре, когда мать её, Галина Остаповна, вздохнула с облегчением на свадьбе. Муж старше на пятнадцать лет, хозяйство крепкое, не пропадёт дочка.
— Там хоть крыша не течёт, там хоть молоко своё, — говорила мать. — А по любви потом слюбится.
Не слюбилось. Первый год Степан был терпим, даже ласков иногда. А потом начал прикладываться — сперва по вечерам, потом с обеда. Дела поползли вниз: просрочил контракт с молокозаводом, купил комбикорм гнилой, разругался с ветеринаром. Работники терпели месяц, другой, а зарплату он не платил уже девять недель.
— Степан Богданович, люди же кормить семьи должны, — осмелился сказать старый Петро, проработавший на ферме больше десяти лет.
— Совесть поимей, — рявкнул Степан, наливая себе очередную. — Я вас тут держу, крыша над головой, харчи, а вы ещё и денег хотите!
Оксана всё это видела. Слышала, как по ночам работники в бараке глухо переговариваются, ругая хозяина. Видела, как муж возвращается от них с перекошенным лицом и сразу лезет в шкафчик за бутылкой. Пробовала заступаться, тихо, по-женски:
— Степан, может, рассчитаешься с людьми? Зима на носу…
— Заткнись, — обрывал он. — Я тебя из нищеты вытащил, а ты мне тут указывать будешь?
Оксана замолкала и шла проверять, накормлена ли скотина — работники, обиженные, стали делать всё через пень-колоду, и телята недопоены, и сено не разброшено. Однажды она сама подоила двух коров за молодого парня, Тараса, который демонстративно ушёл курить.
— Зачем ты его покрываешь? — спросил её тогда Тарас. — Уходила бы ты отсюда, пока цела.
— Куда мне идти, — тихо сказала она. — Он муж мой. А мать назад не примет, стыдно же.
В тот вечер Степан напился особенно сильно, вышел на крыльцо, кричал на всю округу, что он тут хозяин и закон, а потом пошёл к бараку наводить порядок — грубо, с матом. Оксана сидела на кухне, прижав к груди холодную чашку чая, и слушала, как муж ломится в чужую дверь, как кто-то из работников огрызается в ответ. А в районной налоговой службе в тот момент уже лежала папка на фамилию Гавришко — недоплаты по единому налогу за три года, да ещё жалоба от бывшего партнёра по аренде паёв. Но Степан об этом ещё не знал. Он был занят тем, что разрушал свою жизнь стакан за стаканом.
Ночью, когда Оксана вышла на крыльцо подышать, кто-то сзади зажал ей рот ладонью и потащил к машине. Она рванулась, ударила локтем наугад, и только в машине, при свете фонарика на телефоне, разглядела: Мирон, один из работников, высокий, крепкий, с обветренным лицом. Мирон привёз её в охотничий домик на опушке леса за Печенежином, грубо, но осторожно — так носят хрупкие вещи. Запер дверь снаружи, приколотил расшатавшуюся доску на косяке и долго стоял под окном, прислушиваясь, не плачет ли она. Она не плакала. Странно, но в этом плену, в домике с земляным полом и печкой-буржуйкой, дышалось легче, чем дома.
Утром Мирон принёс хлеб, шмат сала, банку молока.
— Зачем ты так, Мирон? — спросила она.
— Хозяин твой зарплату второй месяц не отдаёт, — глухо ответил он. — У меня мать в Яблунове одна, пенсия три тысячи гривен, обещал ей помочь. А он пьёт.
— И поэтому ты меня украл?
— А ты хотела бы с ним дальше жить? — он резко шагнул к ней. — Он тебя орёт, унижает, пьяный в стельку. Я слышал в субботу, как он на кухне кричал. Я курить выходил, всё слышал.
Она опустила глаза.
— Не твоё дело.
— Моё, — он остановился в двух шагах. — Потому что я смотреть на это не могу. Как ты сжимаешься, когда он мимо проходит.
Три дня он приносил еду, подколачивал щели в стенах, грел воду. Почти не разговаривали. А на третий вечер она сказала:
— Мать радовалась, что я ни в чём не буду нуждаться рядом со Степаном. А мне, оказывается, нужно было одно — чтобы кто-то смотрел на меня как на человека. Не как на довесок к хозяйству.
Мирон сел напротив, положил на стол свои руки в трещинах.
— Я давно гляжу, — сказал он. — С того вечера, как ты сама, ночью, пошла телят поить. Никто не видел, а я видел. И слезу у тебя на щеке видел.
Она коснулась его пальцев. Он вздрогнул, но руки не убрал.
— А если он заплатит, Мирон? Отпустишь меня?
— Не хочу уже, — тихо сказал он.
На третий день Мирон подсунул под дверь дома записку без подписи: «Отдай людям долг за два месяца — получишь жену живой. Иначе сам виноват». Степан мотался по ферме, кричал на всех по очереди — на Петра, на Тараса, на случайного наёмного Юрка. Мирон стоял рядом, ковыряя сапогом землю.
— Где она? — Степан тряс его за ворот. — Говори, Мирон!
— А я почём знаю, — равнодушно ответил тот. — Может, с горя сбежала.
Вечером Степан съездил в Коломыю, снял все сбережения с карты — сто восемьдесят тысяч гривен — и раздал долг до копейки. Петро пересчитал деньги, хмыкнул удовлетворённо.
На следующий день пришло письмо уже от самой Оксаны, карандашом на листке из тетради: «Степан, не ищи меня. Я жива, здорова, меня никто не держит. Я ушла сама. Назад не вернусь. Работникам ты отдал — молодец, хоть раз. А мне от тебя ничего не нужно, даже фамилии твоей. Прощай».
Степан прочитал письмо три раза, разбил стакан об угол стола и завыл — то ли от злости, то ли от обиды. Жену он не любил, но дом без хозяйки — это уже не дом.
Мирон пришёл в домик под вечер. Щеколда была откинута изнутри, Оксана сидела на лавке, перебирала сухие ветки для печи.
— Деньги отдал. Ты не заложница больше.
— Значит, я теперь просто Оксана, — подняла она глаза. — И ничья жена.
Он сел рядом, обнял её — так, как хотел обнять всегда.
— Оставайся. Не здесь — себе другой дом поставлю, в Яблунове, у матери есть клочок земли. Коров держать будем, свои, не хозяйские.
— Остаюсь, — сказала она и прижалась щекой к его плечу.
Через две недели Оксана поехала в Коломыю — в районный центр занятости, а оттуда прямиком к нотариусу, с паспортом и свидетельством о браке. Подала заявление на развод через суд упрощённого порядка и в тот же день написала заявление в налоговую инспекцию — указала адрес фермы, номера паёв, которые Степан так и не переоформил, приложила копии квитанций, подтверждающих, что аренда не платилась три года. Через месяц к ферме приехала проверка из района: протокол, акт, доначисление — почти триста тысяч гривен недоплаченного налога. Степан стоял во дворе, бледный, пытался что-то объяснить инспектору, но тот только качал головой и писал.
Оксана этого уже не видела — она была в Яблунове, в новом доме, который Мирон собирал из бруса всю весну. На базаре в Коломые она теперь продавала молоко со своей, а не чужой фермы, и покупательницы больше её не жалели — только спрашивали, по сколько сметана.
