Три месяца Назар Костенко не ночевал дома.
Он садился на каждый рейс, который предлагали, подписывал контракты, которые мог отложить, засиживался в переговорных до двух ночи — лишь бы не возвращаться в особняк на Оболони, где всё ещё пахло духами Ирины и где плакали два младенца, которых он толком не умел держать на руках.
Ирина умерла при родах одиннадцать месяцев назад. Двойня — Тимур и Платон — родились здоровыми. Она не выжила.
С тех пор Назар нанимал и увольнял нянь с такой скоростью, что кадровое агентство на Крещатике перестало брать трубку. Экономка Галина Петровна держала дом на плаву, но даже она не выдерживала больше четырёх месяцев подряд — слишком тяжёлый был хозяин, слишком пустой дом.
В ту пятницу, в середине января, он прилетел из Франкфурта позже, чем планировал: рейс задержали на три часа из-за обледенения полосы. Домой он добрался около полуночи, по дороге с Борисполя снег валил так, что водитель еле видел разметку.
Он открыл дверь и ждал тишины. Так было всегда — Галина Петровна укладывала детей в десять, сама уходила к себе в пристройку, и дом стоял мёртвый до утра.
Но в холле было темно и тихо не той тишиной. И холодно — так, как не должно быть в доме с автономным отоплением за восемьсот тысяч гривен.
Он прошёл в гостиную на свет догорающего камина — и остановился.
На полу, на старом ковре, подложив под себя куртку, лежала девушка. Она обнимала обоих детей, прижав их к себе так, чтобы тепло от камина доставалось им, а не ей. Тимур горел — Назар видел это по красным щекам даже в полумраке. Платон вцепился крошечными пальцами в её фартук и не отпускал.
— Что здесь происходит? — голос вышел резче, чем он хотел.
Девушка дёрнулась, попыталась встать, не разжимая рук.
— Простите, Назар Олегович. Котёл отключился около девяти. Я звонила в сервис — сказали, раньше завтрашнего утра никто не приедет, праздники же, после Крещения все мастера разъехались по области.
— А Галина Петровна?
— У неё давление поднялось, я отправила её домой в семь. Остальные ушли в шесть, как обычно.
— И ты осталась одна с двумя грудными детьми в холодном доме и никому не позвонила?
— Я позвонила вам. Четыре раза.
Он достал телефон. Четыре пропущенных с незнакомого номера — он не сохранил её контакт за три недели, что она здесь работала. Даже имени не вспомнил сразу.
— Тебя как зовут?
— Оксана.
Тимур закашлялся и снова заплакал, тонко, надрывно. Оксана качнула его, не поднимаясь с пола, забрала у Платона край своего фартука и обернула вокруг ног младшего — тот держал тряпку мёртвой хваткой, будто она была единственной опорой в этом доме.
— Дай сюда, — Назар протянул руки к Тимуру.
Оксана чуть отстранилась, прикрывая ребёнка плечом.
— Пожалуйста… он не любит чужих.
Чужих.
Слово ударило под дых сильнее, чем он ожидал. Собственный сын боялся его — человека, который должен быть первым, кого он узнаёт. И доверял женщине, чьё имя отец не удосужился запомнить за три недели.
Назар опустился на колени прямо на холодный паркет — в костюме за полторы тысячи евро, в который даже не подумал.
— Сколько ты уже здесь так сидишь?
— С девяти. Сейчас без четверти час.
Почти четыре часа. Она носила двух грудных детей на руках по ледяному дому, потому что котёл вырубило, отопление встало, а вызванный мастер не приедет до утра.
— Почему не ушла домой, раз все остальные ушли?
Она посмотрела на него так, будто вопрос был глупым.
— А кто бы с ними остался?
Он взял Тимура — тот заорал и потянулся обратно к Оксане. Назар не отдал, прижал к себе, неловко, как держат что-то хрупкое и чужое, пока ребёнок не затих, уткнувшись в его плечо просто от усталости, а не от доверия.
Назар вызвал скорую — у Тимура было 38,9, педиатр с подстанции на Минском массиве приехал через сорок минут, выписал жаропонижающее и сказал, что это, скорее всего, просто простуда от холода в комнате, ничего страшного, но наблюдать сутки.
Котельщика из аварийной службы Назар вытащил сам — позвонил директору компании лично, в два часа ночи, и через час бригада грела котёл в гараже.
К четырём утра в доме снова было тепло. Платон спал на руках у Оксаны. Тимур — у Назара, впервые в жизни.
Он сидел на полу гостиной рядом с ней, оба в одежде, которая провоняла дымом из камина, и долго не произносил ни слова.
— Три месяца, — сказал он наконец. — Три месяца я прилетал сюда только спать и улетал обратно. Я не знал, что котёл вообще может сломаться. Я не знал, какой у Тимура любимый плед. Я даже фамилию твою не знаю.
— Шевчук.
— Оксана Шевчук. Сколько тебе лет?
— Двадцать четыре.
— Сколько тебе платят?
— Двенадцать тысяч в месяц.
Он посмотрел на неё — на фартук, обожжённый искрой от камина, на обморожённые от открытого окна (она открывала, проверяя, не теплее ли на балконе) пальцы.
— Это не то, что я хочу спросить. Я хочу спросить, почему ты осталась, когда остальные десять человек в этом доме за три недели уходили при первой возможности.
Оксана поправила плед на Платоне, прежде чем ответить.
— Потому что они плакали. А плачущего ребёнка нельзя оставить, даже если за это не платят сверхурочные.
Утром, едва рассвело, Назар не поехал в офис. Он позвонил в юридическую фирму на Печерске, где обслуживался уже восемь лет, и попросил подготовить документы — на опеку, на доверенности по медицинским вопросам, на официальное назначение Оксаны Шевчук постоянным сопровождающим лицом детей с окладом в пять раз выше прежнего и отдельной квартирой при доме, чтобы она больше никогда не уходила в шесть вечера и не возвращалась к себе на съёмную комнату в Борщаговке, где зимой тоже было не намного теплее.
Он уволил агентство, которое присылало нянь пачками. Он сам поставил себе напоминание в телефоне: котёл проверять каждую неделю, без исключений.
С того дня Назар стал приходить домой к семи, а не к полуночи. Он открывал дверь, снимал пальто ещё на ходу — и в прихожей его встречала не тишина, пахнущая чужими духами, а Оксана с Тимуром на руках и Платон, который бежал к нему через весь холл, раскинув руки, и кричал одно и то же слово:
— Тато! Тато приїхав!
