Кладовка и гаммы
Я помню этот момент словно он произошёл не вчера, а много лет назад, во времена моего молодости, когда всё казалось важнее и ярче. Тогда я полезла в кладовку не за прошлым, а за банкой солёных огурцов к оливье. На верхней полке, за картонной коробкой с советскими гирляндами, вдруг показался угол старого чехла такого, что и мысли не было, что он ещё лежит в моей, тогда казалось навсегда устроенной, московской квартире. Ткань чехла потемнела, молния запала; я потянула и вытянула из темноты длинное, узкое, как тень, тело футляра.
Огурцы остались на табурете у двери, а я присела прямо на корточки, будто так легче было не решаться сразу. С третьей попытки молния поддалась. Скрипка лежала внутри лак потускнел местами, струны обвисли, смычок походил на веник после субботника. Но сама форма русская, узнаваемая вдруг щёлкнула у меня в груди, как старый выключатель в хрущёвке.
Вспомнилось, как в девятом классе я таскала эту скрипку через весь Преображенский район, стесняясь, что выгляжу нелепо. Потом был техникум, смена работы, замужество, потом просто перестала ходить в музыкальную школу надо было спешить жить по-взрослому. Скрипку тогда переставили на хранение к родителям на дачу, а потом она переехала со мной, перекочевала в моё новое жильё, затерялась среди пакетов и коробок. Не брошенная, а просто забытая.
Я подняла инструмент осторожно, совсем как старину, готовую рассыпаться. Дерево под ладонью казалось тёплым хотя в кладовке сырость и холод. Пальцы по привычке легли на гриф, но сразу стало неловко рука не помнила, как держать, будто это чужая вещь, которую у меня не спросили.
Вода в кастрюле уже кипела. Я закрыла дверь кладовки. Футляр на этот раз не спрятала поставила у коридорной стены, пошла выключать плиту. Оливье можно и без огурца. Я вдруг поймала себя на оправдании будто кому-то надо объяснять.
Вечером, когда всё было по-русски убрано, посуда вымыта, а на кухонном столе осталась лишь тарелка с хлебными крошками, я внесла футляр в комнату. Семён читал газету у телевизора, щёлкал пультом, как старший по дому перед собранием. Глянул поверх очков:
Что там такое?
Да скрипка… я удивилась собственному спокойствию.
В целости? он усмехнулся, но привычной домотканой иронией, без злости.
Не знаю. Сейчас проверю.
Я уложила футляр на диван, подложив тряпку, чтобы не содрать ткань. Достала скрипку, смычок, древнюю коробочку с канифолью. Канифоль потрескалась, как лёд весной в Мытищах. Смычок еле чиркнул.
Настраивать было унизительно: колки вязли, струны скрипели, одна сорвалась и хлестнула по пальцу я тихо выругалась, чтоб соседи не слышали. Семён хмыкнул:
Может, сходить к мастеру?
Может, выдохнула я, а в груди защемила обида не на него, на себя: вот ведь, даже настроить не умею.
На телефоне нашла приложение-тюнер, положила на журнальный столик дешевый. Экран мигал буквами, стрелка скакала. Я крутила колок, слушала, как звук то теряется, то уходит в воздух. Плечо занемело, пальцы устали.
Когда ноты уже перестали звучать как троллейбусный провод, я подняла скрипку к подбородку. Подбородник ледяной шея будто сразу стала тонкой. Я попыталась выпрямиться, как учила Анна Петровна в музыкалке, но спина не хотела я засмеялась над собой.
Ты концерт даёшь? спросил Семён, не отрываясь от газеты.
Для тебя, ответила я. Потерпи.
Первый звук был не нотой, а жалобой смычок дрожал, рука не держала ровно. Я остановилась, глубоко вдохнула, попыталась ещё вышло чуть лучше, но всё равно стыдно.
Этот стыд был взрослым, совсем не таким, как в юности, когда кажется, будто все смотрят. Теперь только стены, Семён, да мои дрожащие пальцы.
Я сыграла открытые струны, как в детстве, считала про себя. Попробовала гамму ре мажор пальцы на левой руке путались. Третьего, второго не вспомнить подушечки мягче, чем раньше, болезненной мозоли нет, только тупая нежность кожи.
Да нормально, пробурчал Семён. Не сразу и дело.
Я кивнула не знала, кто должен услышать это “нормально”. Семён? Я? Скрипка?
Наутро пошла к мастеру у метро “Сокольники”: ничего красивого стеклянная дверь, стойка, гитары и скрипки висят, запах лака и сухой пыли. Александр, молодой человек с серьгой в ухе, принял скрипку уверенно как станок на заводе.
Струны менять, говорит. Колки смазать, подставку поправить. Смычок перетянуть надо бы, но это дороже.
Я услышала “дороже” и напряглась: сразу оплата квартиры, лекарства, подарок внучке Марусе на шестой день рождения. Уже хотела сказать: “Ладно, не надо”, но спросила:
А только струны с подставкой?
Можно, будет играть.
Я оставила скрипку, забрала квитанцию положила её в кошелёк рядом с мелочью для автобуса. На улице почувствовала, будто отдаю на починку не вещь, а кусок себя.
Дома включила ноутбук, набрала в “Яндексе”: “уроки скрипки для взрослых”. И сразу показались смешными эти слова взрослым! Будто взрослым приходится объяснять отдельно и помягче.
Нашла объявления: кто-то обещал “результат за месяц”, кто-то “индивидуальный подход”. Я из тревоги закрыла вкладки. Потом снова, и все-таки написала женщине-преподавателю из нашего квартала, Татьяне Сергеевне: “Здравствуйте, мне 52, хочется восстановить навык. Возможно ли?”
Отправила сообщение сразу пожалела. Захотелось удалить, никому не показывать своё слабое место. Но строка ушла без возврата.
Вечером зашёл сын Илья на кухне поцеловал в щёку, спросил про работу. Я переставила чайник, поставила сладкое печенье. Илья заметил чехол в углу:
Что, это скрипка? и удивился по-настоящему.
Да. Думаю попробовать…
Мам, серьёзно? улыбнулся, но мягко, растерянно. Ты ведь… давно
Давно, согласилась я. Потому и хочу.
Илья поводил печеньем по блюдцу.
А зачем тебе? Ты же устаёшь.
Я ощутила знакомый порыв оправдаться объяснить, доказать свою правоту. Но объяснения всегда жалко звучали.
Просто хочу, честно сказала я.
Он посмотрел внимательнее будто увидел не мать, а женщину с желанием.
Ну ладно, cказал он. Только не перенапрягайся. И соседей жалко.
Я рассмеялась:
Переживут соседи. Я буду играть днём.
Когда Илья ушёл, стало легче: не потому что разрешил, а потому что я не оправдывалась.
Через два дня забрала скрипку: новые струны блестели, подставка ровно стояла. Александр показал, как натягивать, как хранить:
Только не возле батареи, предупредил. И всегда в чехле.
Я кивнула, словно ученица. Дома поставила футляр на стул, долго смотрела, боясь нарушить обновлённое спокойствие.
Начала с простого длинные смычки на открытых струнах. Как в детстве скучное наказание, а теперь спасение: ни оценки, ни мелодии, только ровный звук.
Через десять минут заболело плечо, через пятнадцать затекла шея. Я положила скрипку, злость поднялась на тело, возраст, на трудность.
На кухне налила воды, уставилась в окно подростки гоняли по двору на самокатах, смеялись громко. Мне стало завидно их наглости им никто не скажет, что поздно пробовать.
Вернулась и снова открыла чехол не по обязанности, а чтобы не закончить на злости.
Ответ от преподавателя пришёл вечером: «Здравствуйте, конечно возможно. Приходите, начнём с простого. Терпение самое главное». Я перечитала дважды, и от слова «терпение» стало спокойно.
На первый урок я поехала в метро, держа футляр, как самое важное сокровище. Люди поглядывали, кто-то улыбался мне было всё равно, пусть смотрят.
Татьяна Сергеевна оказалась невысокой, с короткой стрижкой и добрыми глазами. В комнате рояль, на полке ноты, на стуле скрипка малютка.
Давайте, сказала она, попробуйте взять правильно.
Я взяла. Сразу ясно не так, как надо: плечо задеревенело, подбородок зажал, кисть деревянная.
Ничего, сказала Татьяна Сергеевна, мы начинаем сначала. Главное почувствуйте: скрипка не враг.
Мне стало смешно, неловко в пятьдесят два учиться держать скрипку. Но в этом было освобождение. Никто не ждал идеала, только присутствия.
После урока руки дрожали, как после утренника. Преподаватель дала задание: каждый день десять минут открытые струны, потом гамма, не больше. Лучше мало, но регулярно.
Дома Семён спросил:
Ну как?
Тяжело, сказала я. Но терпимо.
Радость есть?
Я задумалась. Радость не то слово. Дрожь, тревога, смех и почему-то светло.
Да, ответила я. Просто хочется делать что-то, кроме работы и кухни.
Через неделю решилась сыграть маленькую мелодию самую запомнившуюся с детства. Ноты распечатала на работе, спрятала в папку, чтоб коллеги не спрашивали. Дома поставила листы на книжку и коробку, будто самодельный пюпитр.
Инструмент выходил неровно, смычок цеплял соседнюю струну, пальцы не попадали. Я останавливалась, начинала снова. Однажды Семён заглянул в комнату:
Это… красиво, сказал он осторожно, боясь спугнуть.
Не ври, улыбнулась я.
Не вру. Просто узнаваемо.
Я улыбнулась узнаваемо было почти похвалой.
В выходные пришла Марусенька, внучка. Ей шесть, сразу заметила футляр:
Бабушка, это что?
Скрипка.
Ты умеешь?
Я хотела сказать: “Когда-то”. Но для неё было только сейчас.
Учусь, сказала я.
Маруся села на диван, руки сложила, будто на занятии в детсаду.
Сыграй.
Я сжалась внутри при ребёнке играть труднее, у детей слух честный.
Ладно, сказала я.
Сыграла ту самую мелодию в третьем такте сорвала смычок, вышло резко. Маруся не поморщилась наклонила голову:
А почему пищит?
Потому что бабушка криво ведёт смычок, рассмеялась я.
Маруся засмеялась тоже.
Давай ещё!
Я сыграла ещё лучше не стало, но я не испугалась стыда. Просто доиграла.
Вечером, когда все ушли, я осталась одна распечатанные ноты, карандаш для трудных мест. Скрипка в чехле, футляр закрыт, но не спрятан. Стоит у стены напоминание, что стала частью дня.
Я поставила таймер на телефоне на десять минут, не чтобы заставить, а чтобы не перегореть. Открыла футляр, достала скрипку, проверила, смычок натянут, канифоль на месте. Подняла к подбородку, выдохнула.
Звук получился чуть мягче. Потом снова сбился. Я не ругала себя, поправила руку, медленно провела длинный смычок, слушая, как дрожит нота.
Когда таймер прозвенел, я не опустила руки сразу. Доиграла, аккуратно убрала скрипку, закрыла чехол. Поставила его обратно у стены, не в кладовку.
Я знала завтра всё будет так же: немного стыда, усталости, несколько чистых секунд, ради которых стоит вскрывать чехол. Этого казалось достаточно, чтобы не останавливаться.
