Ключ на тринадцать
Он позвонил ранним утром, голос прозвучал буднично, но что-то в интонации было не так:
Заедешь? Велосипед бы надо поднять, что-то одному лень возиться.
Неожиданно прозвучали «заедешь» и «лень»: отец всегда говорил «надо» и «сам справлюсь». Взрослый сын, в висках уже серая прядь, поймал себя на том, что ждёт из этого предложения подвоха, как в юности. Но подвоха не было только простая, короткая просьба. От этого стало не по себе.
Он приехал к обеду, поднялся на третий этаж хрущёвки на площадке задержался, поворачивая ключ. Отец будто караулил за дверью, сразу открыл.
Проходи. Разувайся, отступил он, давая место.
В прихожей всё было по-старому: чёрный овальный коврик, тумбочка, стопка «Российской газеты». Отец выглядел так же только шея стала тоньше, плечи как будто опустились; поправляя рукав, он слегка затряслись.
Ну, где этот велосипед? спросил сын, чтобы не начать разговор о чём-то сложном.
На балконе Я его туда загнал, чтоб не мешался. Думал, сам разберусь, а потом отец махнул рукой и пошёл первым.
Балкон застеклён, морозный, забит коробками с банками солёных огурцов. Велосипед приткнут к стене, накрыт выцветшей байковой простынёй. Отец бережно снимает её, как скатерть с праздничного стола, и гладит раму.
Твой, помнишь? На день рождения купили, когда ты только в седьмой класс пошел.
Перед глазами сына тут же вспыхнуло лето, двор, как отец молча поднимал его из пыли и проверял в цепи каждое звено. Отец никогда не хвалил, но вещи у него были как живые за них отвечал так же, как за людей.
Камеры сдулись, заметил сын.
Это ладно, отвечал отец. Вот задняя втулка хрустит, и тормоз не держит. Я крутнул педаль вчера сердце в пятки.
Он улыбнулся, но улыбка быстро сошла на нет.
Они перенесли велосипед в комнату, где у окна стояло что-то вроде мастерской: стол, зелёная лампа, коробка с запчастями. Плоскогубцы и отвёртки висели аккуратными рядами на стене. Порядок был почти идеальный отец в своём репертуаре.
Ключ на тринадцать дашь? спросил отец.
Сын открыл коробку: ключи разложены по номерам, но тринадцатого нет.
Двенадцать, четырнадцать, десять тринадцати не вижу.
Отец удивлённо нахмурился.
Как же… всегда на месте был запнулся он.
Сын принялся копаться в инструментах, шаря по ящикам. Между разнокалиберными гайками и тюбиком изоленты нашёлся под пачкой старых перчаток.
А вот и он, сказал сын.
Отец взял инструмент, приподнял его на ладони, будто примерял вес.
Значит, сам переложил, криво усмехнулся. Память уже не та
Ладно, сказал, подавай велик.
Велосипед лег на бок, под педаль отец сунул старую тряпицу. Он опустился на корточки медленно, осторожно сын заметил и сделал вид, что не замечает.
Сначала колесо снимем. Ты держи, я гайки откручу.
Отец уперся в ключ, приложил силу гайка не пошла, пожал губы. Сын аккуратно подхватил его ладонь и помог: гайка поддалась.
Я бы и сам
Я знаю, просто
Держи, чтобы не шлёпнулось.
Работали молча, перекидываясь короткими репликами: «держи», «не тяни», «слева», «аккуратнее». Сын поймал себя на том, что ему так даже проще: за делом не нужно угадывать, что на самом деле на душе.
Колесо сняли, положили на картонку на пол. Отец достал железный насос, потряс его ручка давно облезла.
Камера, наверное, цела. Подсохла просто, уверенно сказал отец.
Сын хотел спросить, откуда уверенность, но промолчал: отец всегда говорил с уверенностью, даже когда гадал.
Пока отец качал, сын дернул за тормоз: рубашка проржавела, колодки стёрлись.
Тут трос менять надо.
Где-то был запас ответил отец и полез в ящик стола.
Фирменные коробки с надписями «Пружины», «Гайки», «ЗИП». Всё по полочкам, по пакетам с подписями. В этом сын увидел желание отца не столько навести порядок, сколько удержать время. Пока надписи не стёрлись, ничего не исчезнет.
Не вижу пробормотал отец, и хлопнул крышкой.
Может, в кладовой?
Там у меня кавардак. Отец развёл руками, словно признавался в смертном грехе.
Сын улыбнулся.
Очень на тебя похоже, бардачить.
Отец скосил глаза, но на губах проскользнула тень благодарности.
Иди, смотри. Я насосом займусь.
Кладовка двушка на три метра, забитая коробками из-под «Пальмиры». На верхней полке сын отыскал моток тросика в газете с датой десятилетней давности.
Есть трос!
Я же говорил, донёсся голос отца.
Сын подал отцу находку. Тот, не спеша, крутит трос, ищет изъяны.
Нормальный. Только наконечник подобрать
Выбрал в коробке крошечные железные колпачки.
Помоги тормоз разобрать.
Сын придерживает раму, отец раскручивает гайки. Его пальцы сухие, в трещинах, ногти короткие. Сын вспомнил, как в детстве эти пальцы казались огромной и неуязвимой силой. Теперь в них было что-то другое, бережливое, терпеливое.
Чего смотришь? не поднимая голову, спрашивает отец.
Да вот думаю: откуда у тебя в голове все, где что лежит
Отец пожимает плечами.
Помню. Только куда инструменты кладу, не всегда. Жаль, криво усмехнулся.
Сын решил не отвечать: не смешно это, а страшно признать.
Бывает, сказал он мягко. У меня тоже.
Отец чуть заметно кивнул, разрешая останавливаться быть неидеальным.
Когда тормоз разобрали, одной пружины не хватило. Отец внимательно рассматривал пустое место.
Вчера, видно, уронил Искал не нашёл.
Давай вместе, предложил сын.
На коленях перегребают пол, водят руками под батареей, под столом. Пружинку нашёл сын у плинтуса под ножкой табурета.
Вот.
Отец вздохнул облегчённо.
Слава Богу, сказал он негромко и недосказал: «А то подумал бы, что совсем сдал.»
Чай выпьешь? спросил резко.
Конечно.
На кухне отец включает эмалированный чайник, ставит две кружки с гербом СССР. Сын садится за облезлый кухонный стол, наблюдает, как отец открывает буфет и медленно достаёт печенье. Всё движения привычные, только медленней, чем в прошлом.
Кушай, протягивает отец. Худой какой стал.
Сын хотел было возразить, что это пуховик объёмный, но промолчал. В этой реплике было всё отцовское умение заботиться.
Как работа? спрашивает, наливая кипяток.
Да, нормально Проект закрылся, теперь новый вроде лучше.
Главное, чтобы рубли вовремя платили.
Сын усмехнулся:
Только ты мог в деньгах смысл жизни увидеть.
А ты думал, о чём мне тебя спрашивать? Про душу твою?
Сын почувствовал, как внутри защемило, не ожидал этого слова от отца.
Не знаю, сказал честно.
Отец помолчал, будто проверял, можно ли сказать больше.
Я иногда думаю, ты ко мне приезжаешь как на работу: отметился и домой.
Сын обжёгся об кружку, но не убрал руку.
А ты не думал, что мне тоже не просто? Я же тут словно снова десять лет, и ты всё авторитет.
Отец усмехнулся без злости:
А я и правда думаю, будто всегда прав. Привык.
Но ты никогда не спрашивал, как у меня внутри правда.
Отец посмотрел в чай, как будто искал в завитках пара ответ.
Боялся. Если начинаешь спрашивать, надо слушать, а я встретился взглядом с сыном я не умею по-настоящему.
Сын вдруг ощутил в груди тепло. Отец не просил прощения, не оправдывался, просто честно признал: «не умею». Возможно, это и было взрослой близостью.
Я тоже не умею.
Отец кивнул медленно.
Ну, тогда вместе учиться будем. Через велосипед, заметил он с доброй иронией.
Допили чай и вернулись к делу. Велосипед, колесо, тросик всё на месте, как маленькая сцена жизни.
Так. Ты трос вставляй, а я с колодками разберусь.
Сын медлил, пальцы дрожали не такие ловкие, как у отца. Почувствовал раздражение на себя. Отец заметил.
Не суетись. Тут не в силе дело, в терпении.
Сын высоко посмотрел на отца.
Это твой совет только для троса?
Вообще для всего, буркнул отец и чуть отвернулся.
Они вместе установили колодки, подтянули гайки. Отец сжал ручку тормоза, проверил ход.
Уже лучше.
Сын накачал колесо до отказа, слушая, не шипит ли воздух. Всё держится. Поставили колесо обратно, закрутили гайки. Отец протянул ладонь сын молча подал ключ на тринадцать. Ключ лёг ему, как продолжение руки.
Всё, пришло время испытаний, сказал отец.
Вынесли велосипед во двор. Отец держал его за руль, сын шёл рядом. На дворе тишина, только бабушка Зинаида у подъезда кивнула знакомо.
Садись, прокатись, приказал отец.
Я?
А кто же. Мне уж прыжки не по плечу.
Сын сел: седло низко, как в детстве, колени к ушам. Сделал круг, резко на тормоз всё работает.
Всё в порядке. Слез.
Отец сам сел, крутанул пару раз по дорожке, не торопясь. Остановился, поставил носок на грунт.
Значит, мы не зря возились.
Сын смотрел, как отец медленно дышит, и понял: тот совсем не о велосипеде.
Оставь набор инструментов себе, вдруг сказал отец. Мне хватит, тебе пусть пригодится. Ты ведь теперь сам всё чинишь.
Сын было хотел отказаться, но понял: это и есть отцовское «забота». Не слова, а поступок.
Хорошо. Только ключ на тринадцать оставь себе. Он главный в доме.
Отец усмехнулся:
Теперь буду хранить.
Они поднялись наверх. В прихожей сын натянул куртку, сложил инструменты в тряпку. Отец притих, будто не решаясь что-то сказать.
Заедешь на неделе? Дверца на антресолях скрипит, я бы смазал, да уже не тот хват.
Сказал спокойно, без упрёков сын услышал не жалобу, а приглашение до двери.
Позвони заранее, чтобы не торопился, ответил сын.
Отец кивнул, а перед тем как закрыть дверь, негромко добавил:
Спасибо, что приехал.
Сын осторожно спустился по ступенькам, неся в руках увесистую тряпку с отцовскими ключами. На улице остановился, глянул на окна третьего этажа. За тюлевой шторой мелькнула фигура отец. Сын махать не стал. Просто пошёл к машине, впервые понимая: теперь ехать сюда можно не «по делу», а потому что для них это главное дело.
